cold white light

— Может, стоило просто привязать его к стулу? До ослабшего слуха доносится низкий хриплый голос, а сразу после — чувствуется въедливый запах табачного дыма, перемешанного с неприятными ароматизаторами, кажется, каких-то фруктов. Голова после ударов раскалывается, заставляя зажмуриваться от тупой боли, и хочется просто велеть ему заткнуться — будто мало было этого унизительного избиения его, связанного и загнанного в угол не только кулаками с нелицеприятными татуировками, но и угрозами, работавшими даже эффективнее побоев. — Мало. Голос второго заставляет волосы подниматься дыбом то ли от ужаса, то ли от омерзения к нему, доходящего до такой степени, что слабые руки дергаются, вызывая лишь смешок у пленителя. — Этот гаденыш пытался втереться в доверие и сорвать мой план. Пускай так и висит, как подвешенная крыса, пока я не придумаю, как этим воспользоваться. Снова наглый смех, хриплое поддакивание и противный запах табака, от которого он бы отмахнулся, если бы руки не были связаны над головой, пока мыски ботинок едва-едва касаются пола. Баджи устало роняет голову, позволяя волосам упасть на искалеченное лицо, покрытое налившимися синяками и ссадинами — слишком сильные у Ханмы удары, кожа лопалась от его костяшек, проходящихся то и дело по острой скуле и напряженным желвакам. Слабое, тихое дыхание даже не колышет падающих на губы и липнущих к влажным от крови ссадинам прядей волос, а ребра слишком сильно болят даже для малейшего напряжения, чтобы сдуть их. — Эй, я ведь говорил тебе перестать на него так смотреть. Пальцы с зажатой меж ними сигаретой грубым хватом приподнимают подбородок, но вместо понимания своей ошибки, страха или хотя бы чего-то нормального человеческого, Ханма видит, как рассеченные в кровь губы дергаются в жуткой кровавой усмешке, как обнажаются клыки, скользя по свежей ране, которая сразу же начинает снова кровоточить. Его даже передергивает от фантомного ощущения — от металлического привкуса крови во рту — слишком часто его самого преследовал этот тошнотворный вкус. Баджи хочет что-то сказать, но лишь смотрит, достаточно выразительно для того, чтобы в его взгляде прочитать все невысказанные слова. — Что, хочешь послать меня нахер? И в ответ от пленника — лишь смешок, прерываемый болезненным кряхтением. Видимо, угадал. И Ханма улыбается, признавая в нем сильного соперника. Только вот Кисаки, который слабым кулаком выбивает из уже изрядно потрепанной груди недовольное мычание, перерастающее в стон и глухой кашель, явно не хочет признавать ничьей силы. Баджи для него сейчас, словно красная тряпка для быка, — он почти смог его провести. Нет, не так. Он провел его, но дал слабину. И его это бесит. Если бы не привязанность к тому пацану, он наверняка добился бы своего. Кисаки поправляет съехавшие немного в сторону от сильного, но совсем недейственного размаха очки и кашляет в кулак, будто все под контролем, будто этот детский способ скрыть то, что он только что вышел из себя, остался незамеченным. Он уходит и велит Ханме властным движением пальцев идти за ним, а тот не смеет ослушаться своего господина. Баджи остается один. Во влажном подвале тяжело дышать. Засохшая в носу кровь не позволяет сделать и вдоха. Парень приоткрывает разбитые губы, жадно хватая воздух, — ребра начинают ныть от резких движений. Время от времени мигающая одинокая лампочка под потолком нагоняет тоску и ощущение, что он попал в фильм ужасов с херовым клишированным сценарием. И его обязательно должны будут спасти в самый критический момент его верные друзья или прописанная в сюжете возлюбленная. Только никто не придет. Баджи ловко одурачил своих друзей, заставляя их верить в предательство, заставляя их думать, что это его выбор, заставляя их не понимать его, злиться на него, разочаровываться в нем, ненавидеть его, черт подери. Он хорошо постарался. Смог отвадить от себя Майки и его мелкого назойливого помощника Такемичи. Умело делал вид, что его единственным другом все это время был и оставался Казутора. Даже Чифую перестал пытаться заговорить с ним на лестничной клетке. Чифую… он как будто так давно не произносил этого имени вслух. Возможно, это всего лишь игра разума, который всеми правдами и неправдами пытается дать понять, насколько сильно он соскучился по этому парню. Когда по несколько раз в день повторяешь одно и то же имя, а в какой-то момент начинаешь произносить его лишь для того, чтобы попытаться нагрубить и послать, — совсем не странно отвыкнуть. Странно продолжать надеяться на то, что все останется, как прежде. А разбитые губы все равно пытаются безуспешно прохрипеть родное имя в тщетной попытке позвать его обладателя. По острым скулам, покрытым багряными синяками, почему-то скатывается непривычная влага, и в какой-то момент Баджи даже начинает ошибочно думать о том, что ему, кажется, пробили голову, пока не приходит запоздалое осознание: он плачет. Глухо и беззвучно, по своим ошибкам и искусственному одиночеству. По парню, которого он так сильно любил, что избивал его с не меньшей силой. По парню, который теперь даже не узнает, где он, не узнает, что все это был глупый план, которому не суждено было осуществиться. Возможно даже, никогда не узнает, как его на самом деле любили. Кто знает, что сделает Кисаки? И если он решит воспользоваться Баджи, воспользоваться его беспомощностью, чтобы причинить вред хоть кому-то из его друзей… Он сам удавится этой цепью, которой сейчас сцеплены под потолком затекшие руки, чтобы у этого урода ничего не вышло. На сообщение он тогда не ответил. Но часто открывал его, даже не боясь присутствия поблизости Ханмы. Или Казуторы, который неродными безумными глазами пытался высмотреть в Баджи то ли своего друга, того самого, с которым он был так близок, что без лишних просьб, слов и вопросов готов был взять вину на себя; то ли предателя, которого он привел в банду, где никто его, как кажется самому Казуторе, ни за что не судит. Странная наивность для того, кто через столько прошел: если они не говорят прямо, как сделал бы это любой из основателей Тосвы, это не значит, что они, дрожа от страха, не переговариваются за спиной, опасаясь, что следующей целью его может стать кто-то из них. От Казуторы скрыть было просто, он стал как будто слепым. Не замечал ничего вокруг себя, лишь смотрел пустыми янтарными глазами на Баджи и в его телефон, когда сообщение оказывалось уже закрытым. И кивал каким-то своим мыслям. Может, ему и правда просто хотелось верить, что Баджи все еще его друг, который действительно принял его сторону? А может, это он его и сдал. Но сам Кейске думает, что дело в Шуджи. У него глаза того же цвета, что и у бывшего друга, но с большей ясностью и пытливостью в их хитром взгляде. Он не пропускал ни одной детали, ни одного действия, за которыми не самый умелый шпион, однако, пытался тщательно следить, чтобы себя не выдать. Если бы не привязанность, да? Если бы не привязанность к Чифую, если бы не спонтанные попытки ответить на то самое сообщение, если бы не его сжимающие телефон до побеления костяшек пальцы в ответ на просьбу показать, что он там делает. Возможно, все бы и удалось. Сообщение Ханма так и не увидел, но сейчас Баджи кажется, что это сказало ему намного больше, чем если бы он прочел. Может, и стоило поступить иначе. «Зато доказательства связи Кисаки с Вальгаллой теперь железные», — иронично-удовлетворенно проносится в голове, и Баджи бы хмыкнул самодовольно или усмехнулся надменно, только разбитые в кровь губы не хочется лишний раз растягивать в ухмылке, а ребра напрягать даже тихими едва заметными — издалека даже может показаться, что он уже и вовсе не дышит — вдохами. Только продолжает думать, пока сознание не до конца его оставило. Пока он еще в своем уме. Пока еще может думать о том, что все это — наверняка расплата за то, что он сделал с Чифую. Может, он и сам этого хотел? Может, он и сам ждал этой расплаты, чтобы не оставаться безнаказанным? Но в то же время ему хочется дернуть руками и по-детски недовольно топнуть ногой: разве его душевные терзания не были достаточным наказанием? Руки теперь в ссадинах и крови. Не только его, но и своей. И так как будто все-таки правильно, как будто наконец-то все встало на свои места. Чифую должен быть там, среди друзей, и точно идти на поправку. А он здесь, в каком-то подвале с цепью, прибитой к потолку, на своих тощих запястьях, с гноящимися ранами и наливающимися кровью синяками. Так точно правильнее, чем лежащий на пыльном полу, затоптанном грязными ботинками этих уродов из Вальгаллы, лучший друг. Так правильнее, чем бинты на его лице и виноватая улыбка при встрече. Так правильнее. Ведь из них двоих страдать должен Баджи. Он закрывает глаза и слышит какие-то глухие постукивания капелек о пыльный бетонный пол. Странно, он ведь не видел в этом жутком подвале никаких труб, которые могли бы подтекать в лучших традициях фильмов ужасов. Или просто не заметил, пока его швырял об стену и избивал своими кулаками Ханма. А за лязгом цепей не было слышно звуков капающей воды. Когда глаза он открывает в следующий раз, видит под своими ногами совсем небольшую лужицу собственной крови. А после чувствует, как щиплет запястья. Видимо, он и правда рьяно пытался вырваться, особенно поначалу, когда еще были силы и не было последствий за бессмысленные попытки сбежать. Но последовал приказ уебка Кисаки: за каждый раз, что он дернется, Ханма должен был бить. И Ханма бил, зажимая зубами сигарету, которую еще пару минут назад вытащил из пачки, которую еще купил ему Баджи. Все-таки фруктовые. Кажется, в последний раз он покупал ему с виноградом. Но он ведь не может ослушаться своего господина. — Это был ты? — хриплый голос Баджи так ослаб, что вошедшему придется прислушаться, чтобы разобрать сказанное с первого раза. — Ты сдал? — Эй, эй, эй, кажется, ты решил, что мы теперь подружки, раз я сидел у тебя чаще, чем возле мамкиной юбки в детстве. За этим, кстати, и сидел, — Шуджи звучит, как обычно, насмешливо. Будто вся жизнь ему дана только лишь для того, чтобы он развлекался. И он пользуется этим правом успешно и по полной. Он как будто не воспринимает происходящее всерьез, как будто для него все это — нереально. Просто игра. — Значит, ты, — усмешка тревожит только что подсохшую рану на губе, и Баджи приходится слизнуть кровь, снова ощущая этот металлический вкус, разливающийся по всему рту, — лишь бы не текла по подбородку. Нехер выглядеть еще более жалким. — Я. Не твой же дружок Казутора, он вообще с башкой не дружит и не видит дальше своей мести Майки. Ну, если тебя это, конечно, утешит. Или ты, наоборот, расстроился? Ханма подходит близко, и снова воняет сигаретами. От этого запаха Баджи тошнит, он хочет вдохнуть запах хвойного геля Чифую и почему-то ванильный аромат парфюма. Парень даже шутил, что он подворовывает духи у своей мамы. Чифую дулся. Но продолжал льнуть и позволять вдыхать перемешанные запахи. Баджи даже кажется, что он чувствует их сейчас. А не витающую вокруг вонь крови, своей собственной, и сигарет, купленных им самим. Опять он. Во всем виноват только он. — Странно… тебя интересует то, что было, а не то, что будет, — Ханма звучит почти философски, пока руки с некрасивыми татуировками обхватывают цепи над его головой и руками, дергая, будто в попытке удостовериться, что пленник не сможет сбежать. По крайней мере, сам. — Я бы на твоем месте, наверное, спрашивал, что со мной будет дальше. Ну, знаешь, киношное: «Что вы со мной сделаете? Отпустите меня!» — парень пародирует высокий девичий голос, но все равно его собственный надламывается и срывается на привычную мужскую хрипотцу. — А ты все молчишь. Только спрашиваешь, кто тебя сдал. Как будто мы и правда были друзьями, да? Баджи мотает головой почти неосознанно, словно все его естество отрицает тот факт, что он мог найти общий язык с врагом. Нет, насчет Ханмы у него не было конкретного мнения, но почему-то в какой-то момент его присутствие в доме перестало раздражать, а его мнение стало учитываться при выборе канала телевизора. И ему правда жутко от того, насколько он вжился в свою шпионскую роль. — Ты как в этих фильмах? Где двойной агент забывает, на чьей он на самом деле стороне. Угадал? Губу хочется прикусить еще сильнее, чтобы из нее не только сочилась сукровица. А до боли, до крови, чтобы не возникало тупого желания поспорить с ним, возразить, сказать, что он все еще предан Тосве, предан Майки, предан Чифую — самое главное Чифую. Только какой во всем этом смысл? Его запястья саднят, и он прекрасно знает, чья это вина. Он прекрасно знает, чей голос хотел бы слышать вместо Ханмы, и в чьей комнате хотел бы находиться вместо этого подвала. Своими разговорами он не заставит его усомниться, не заставить вступать в спор, когда на простое дыхание не хватает никаких сил. Не заставит его веселить. — Тебе скучно? Нахуя ты пришел? Ханма усмехается только, неопределенно подергивая острым плечом — какой же он высокий и худой. — Если хочешь что-то узнать, то я сказал все, что мог. Ничего. Баджи молчал, когда Кисаки пытался заставить его говорить при помощи чужих кулаков. Не произнес ни слова, но с губ то и дело срывались болезненные стоны и вздохи. А он все думал о том, что Чифую даже их не издавал. Он настолько хотел все выдержать сам? — Мне плевать на планы Майки, твои планы или твоего парня, на которого ты так пялился, — Баджи снова хочет тряхнуть тяжелой головой, но сдерживается, чтобы не слышать этого звона в ушах и не чувствовать боли в затылке, словно его снова приложили с размаху об стену. — Было бы неинтересно наблюдать за Кисаки, если бы мы все заранее знали. Я даже рад, что ты не заговорил. Такой защитник своей принцессы. От голоса Ханмы сейчас хочется закрыться даже сильнее, чем в тот момент, когда он что-то рассказывал про бои без правил, в которых участвовал прежде. А Баджи тогда всего лишь хотелось посмотреть по телевизору повтор фильма. Он и так его не досмотрел в первый раз. Но он продолжает говорить. — Как ты вообще смог? Отпиздить его. Не хочется падать ни в твоих, ни в своих глазах, но скажу честно… я тебе даже поверил. Ты бил его с таким серьезным лицом, как будто и правда хотел доказать, что он для тебя ничего не значит. И что он вообще для тебя… ничто. Вот оно. Все, что Баджи так долго пытался вытравить из своей головы, но все, в чем он так долго пытался убедить Мацуно, все, что за это время, которое они провели порознь, так и не стало правдой, озвучил его враг. И становится так страшно от того, что он и в самом деле заставил поверить. А если заставил поверить его, может, поверил и Чифую, может, поверили парни из Тосвы, может, поверили все его друзья. Может, даже в какой-то момент верил он сам. Если хочешь, чтобы в твою ложь поверили, поверь в нее сам. Но все-таки он не смог. Он был предан Чифую все это чертово время. И даже если подохнет здесь, подвешенный под потолком, как свиная тушка, будет предан только ему. «Хах, ты оказался прав Чифую. И все-таки я бил так, что они мне поверили». — Все это надломилось, когда ты начал пялиться на него. Мне даже стало обидно, знаешь, я вообще-то ставил на тебя. Кисаки сразу сказал, что ты наверняка крыса, но он не мог этого доказать, поэтому дал тебе шанс. И ты так долго был с нами. Но я все-таки надеялся, что ты предатель Майки. Так было бы интереснее. Бля, если бы ты только не был так привязан к своему щеночку… Подумать только, такой долбоеб, как ты, смог бы нас провести и сломать все планы. Пиздец, даже страшно представлять исход. А Баджи страшно представлять исход всего, что происходит сейчас. Баджи не улыбается. Когда слышит эти откровения, хотя ему до жути смешно. Он только хмыкает, угрюмо и беспечно, и бессильно возражает: Чифую никакой не щеночек. А после закрывает глаза, и больше голоса Ханмы он не слышит.