О любви

      После, конечно, ему объясняют, кто спас мир в той истории с сим-картами, вызывающими бешенство, кто целый год сливал агентству информацию о планах госпожи Адамс, фактически став её правой рукой (на этом месте Эггси, несмотря на всю трагичность ситуации, некуртуазно хрюкает), и кто ещё в самом начале штурма (ставшего возможным в значительной мере благодаря помощи Хескета), ещё рискуя выдать себя перед отбитой на всю черепушку Поппи, вколол Эггси пять кубов обезболивающего пополам с препаратом, запускающим ускоренную регенерацию тканей. На агента Мордреда едва ли не молятся в агентстве, на его счету великое множество успешных операций по спасению мира и устранению злодеев с манией величия; в Чарли Хескета, вежливого и обходительного, с его мягкой ироничной улыбкой, влюблён весь женский состав и некоторая часть мужского… в общем, вставать в позу с воплем «Это агентство слишком тесно для нас обоих! Либо он, либо я!» не прокатит: во-первых, Эггси, с его четырьмя успешными операциями и позорным провалом на пятой (кажется, последней для него), явно не выдерживает конкуренции. Во-вторых, Эггси уже взрослый мальчик. Взрослые и умные себя так не ведут.       — Послушай, ты же взрослый мальчик и всё должен понимать сам. — говорит Чарли спокойно и обстоятельно (так же обстоятельно, как ломал ему пальцы).       Эггси, до сих пор хромающего на ногу с рассверленным суставом, не допускают к полевой работе, так что сталкиваться с Чарли ему приходится чуть реже, чем никогда: силуэт мелькает в дальнем конце коридора, бесплотный голос в наушнике просит подобрать пароль к кодовому замку на двери сейфа или способ как можно быстрее убраться подальше от взрывчатки, привычно ноют сломанные пальцы и холодеют скулы от застарелого ужаса. Если постараться, вполне можно забыть о том, что по одним коридорам с тобой ходит человек, заставивший бояться его сильнее, чем Крампуса в детстве и половой несостоятельности в юности.       А потом Чарли отлавливает его в пустой курилке и изъявляет желание поговорить. Пути отхода перекрыты. В принципе, можно выпрыгнуть в окно, медики Кингсман собирали и не такое…       — Я понимаю, — отвечает Эггси, неловкими пальцами перекладывая трость поближе к себе. — Всё понимаю, одного не понимаю: тебя кошмары-то по ночам не мучают? Совесть за пятку не кусает?       — Да мне, знаешь, за совесть не доплачивают, — Чарли улыбается нежно и мягко, совсем как в пыточной, и подходит ближе. Эггси шарахается против своей воли, чуть не снося пепельницу с подоконника.       — Стой где стоишь! — он почти хрипит, первобытный страх распирает гортань, клокочет в горле. — Еще шаг — и я вобью эту пепельницу тебе в глотку. Рискнёшь?       Хескет поднимает ладони в успокаивающем жесте, отступает на пару шагов.       — Эй. Тихо, тихо. Я не подхожу. Знаешь, я вообще-то хотел извиниться…       Перебивая Чарли, Эггси хохочет, запрокинув голову, до слёз и хрипа. Извиниться! Будто за такое можно просить прощения. Будто такое можно простить.       Успокаивается он на редкость быстро: нейролептики — отличная штука.       — Ну, давай. Извиняйся. На коленях, если можно.       Эггси вообще-то не особенно сдались все эти игры в подчинение. Эггси просто устал и зол на самого себя за панику, которую он не может контролировать. Любому же ясно, что работа — превыше всего, и, если бы Эггси нужно было пытать человека, чтобы не провалить операцию, то и он бы, наверное, пытал. Чего ж его так колотит?       Так и стоящий напротив него Чарли — аристократ в сотом, наверное, поколении, гордость агентства и просто больной ублюдок, — задумчиво наклоняет голову, язвительный, уверенный, с идеально прямой спиной… а потом опускается на колени, пристально глядя Эггси в глаза. У него не зрачки, а чёрные дыры (пистолетные дула, если угодно), радужки будто вовсе нет, но, в целом, он неожиданно выглядит человеком из мяса и костей, а не ожившим ночным кошмаром. Лощёный красавчик в дорогом костюме стоит на коленях посреди комнаты, ничего из ряда вон выходящего.       Чарли улыбается, глядя на ошалевшего Эггси теперь уже снизу вверх:       — Постарайся запомнить раз и навсегда, больше подобное зрелище не увидишь. И прости меня. За сломанные кости, за содранную кожу, за порванные жилы, и за это, — он кивает на трость, — тоже прости. Работа работой, но переживать такое человек не должен. Я бы так не смог.       Эггси щурится недоверчиво, заподозрив наконец издёвку. Ну, это же Чарли-грёбаный-Хескет, о подвигах которого в агентстве ещё чуть-чуть и начнут слагать легенды…       Чарли перехватывает его взгляд, поясняет неохотно:       — Я не выношу боли. Совсем. Одно дело — в драке, на азарте с адреналином… но если меня станут пытать, я посыплюсь ещё до того, как мне поднесут электроды к яйцам. Тебя ведь тоже привязывали к рельсам в последнем испытании, ну, в учебке?.. Когда привязывали меня, я от ужаса лишился сознания раньше, чем услышал поезд. Испытание провалил, конечно, но вековая семейная традиция, хорошие результаты до провала и значительные финансовые вливания в бюджет организации… Так что поверь: так, как ты, я бы не смог. А теперь не возражаешь, если я, наконец, встану? Если ты, конечно, не хочешь перевести наш диалог в горизонтальную плоскость…       — …Какую плоскость?! — Эггси по привычке цепляется за последнюю услышанную фразу, тем более, что всю остальную информацию ему ещё нужно очень хорошо переварить…       — Горизонтальную. — Любезно повторяет Чарли, поднимаясь с колен и небрежно отряхивая брюки. — Однажды, когда ты станешь совсем-совсем большим, я, возможно, расскажу тебе, откуда у мамы с папой берутся дети… Впрочем, в нашем случае дети, очевидно, ниоткуда не возьмутся.       И, пока Чарли раскланивается со всей ядовитой вежливостью хорошо воспитанной гадюки, Эггси продолжает глотать воздух раскрытым ртом, как выброшенная на берег рыбина. Чарли Хескет — псих ещё больший, чем можно было подумать.