Твоя цена (18+)

Намджун был около квартиры Сонгю ровно в семь вечера. В руках у него была электронная книга: он потратил на неё большую часть своих накоплений, но купил хорошую, многофункциональную. Старшему должна понравиться. Сонгю открыл ему сразу после первого же звонка и, окинув ласковым взглядом, сказал: — Какой красивый мальчик ко мне пришёл... Заходи, малыш. Намджун на такой милый комплимент смутился и вошёл, закрывая за собой дверь. Он поздравил Сонгю и вручил ему подарок, которому старший обрадовался и, благодаря, ласково поцеловал Намджуна в нос. Ким изумился такой странной и нетипичной для их отношений последнего времени нежности. В душе шевельнулась трусливая надежда, что старший передумал и ничего сегодня не будет с ним делать. Не то чтобы бете не хотелось попробовать, ему очень нравился Сонгю, но... как-то было всё это сумбурно — как и вся история их отношений. Как будто очень вкусный напиток Намджун почему-то пил залпом, чувствуя божественный вкус, но не успевая оценить, опробовать его полностью... И вроде всё было правильно, последовательно, — если судить по книжкам — но у Намджуна всё-таки шевельнулась она — надежда, что Сонгю не станет просить его пока о большем. Шевельнулась — и умерла, когда старший наклонился над ним, сидевшим в кресле, подойдя сзади, и нежно прикоснулся губами к щеке, а рукой скользнув по груди. — Малыш... Выпьешь? — Да, наверно, — дрогнувшим голосом ответил Намджун, перехватывая его руку и сплетая их пальцы. Он робко поднял голову, умоляюще глядя на Сонгю, но тот очаровательно улыбнулся и, оставив лёгкий поцелуй на губах Намджуна, налил им в высокие бокалы чудесно пахнущего вина. — Скажешь тост? — спросил Сонгю, отводя глаза от робко ловящего его взгляд Намджуна. Тот смутился: он никогда ещё не пил вина в такой вот атмосфере, так что тосты вообще ни разу не произносил. — За тебя... хён, — чуть задыхаясь ответил он. — С Днём рождения, будь... самым счастливым! Сонгю усмехнулся и, подняв, наконец, на Намджуна пристальный взгляда, выпил всё до дна. Намджун не хотел от него отставать. "Тебе восемнадцать и всё можно, — напомнил он себе. — Он должен видеть в тебе ровню... а не напуганного ребёнка... если ты не хочешь его потерять". Намджун не хотел. Более того, он именно этого и боялся — потерять этого бету, который стал так быстро таким необходимым и самым, казалось, ценным человеком в его жизни. Что же... Если чтобы удержать его, надо отдать ему всё — то к чему вообще это хранить? Для кого? Так что... пусть возьмёт. Сонгю между тем уже был на коленях перед креслом Намджуна. Он положил свою голову ему на бедро, а второй рукой стал мягко оглаживать другое. — Ты ведь... не передумал? — спросил старший с какой-то странной, будто даже чуть тоскливой интонацией. — Нет, нет, — торопливо заверил его Намджун, — я... Аххх! Сонгю внезапно двинулся резко и вжался лицом в пах Намджуна. Тот замер, пытаясь понять, что делать дальше и как правильно реагировать на такое... Он думал, что они сначала поужинают, поговорят... Но, видимо, у Сонгю были другие планы. Он стал медленно потираться лицом о низ живота Намджуна, невольно запустившего пальцы в его волосы. Младший почувствовал, как начинает оживать его естество, отзываясь на невыразимо сладкую ласку. А когда Сонгю прихватил его член прямо сквозь неплотную ткань шёлковых брюк и тонких боксеров, Намджун откровенно выгнулся и глухо зарычал. Это было слишком... вот так сразу... — Гю... хён, прошу... Подожди... — умоляюще залепетал он. Но старший бета его как будто не слышал. Он ужё вёл носом по его почему-то уже обнажённому животу. Когда Сонгю успел расстегнуть его рубашку и выправить её из брюк, Намджун не понял, а потом горячий мокрый рот накрыл сосок — и Нам застонал откровенно, снова выгибаясь и подставляясь под эту столь возбуждающую ласку. Он и не думал, что его грудь может быть столь чувствительна, а пальцы будут так дрожать только от того, что огненный язык Сонгю, жадно вдавливаясь, вылизывает её. Неожиданно старший отпустил его и выпрямился. Он смотрел на задыхающегося, влажного от прошибавшего его пота Намджуна как-то тревожно, глаза его бегали. Он присел перед младшим и взял его за подбородок. — Ты обещал мне кое-что, — прошептал он с какой-то отчаянностью в голосе. — Помнишь? — Что?.. Что?.. — растерянно переспросил Джун, плохо соображавший, не отошедший ещё от дикого возбуждения первых ласк. — Сделаешь, как я хочу, малыш? Джун, пытаясь преодолеть дрожь в теле, только кивнул. — Хочу завязать тебе глаза, Джун-и. И... связать руки. Намджун распахнул от изумления глаза и недоверчиво прошептал: — Как? Но — зачем, хён... Зачем? — Мне так всегда хотелось. — Слова как будто с трудом давались Сонгю, видимо, он страшно боялся сейчас, что Намджун откажет ему, уйдёт, бросит. — Беспомощным... Я хочу тебя именно таким. Сердце Намджуна откликнулось, наверно, на какой-то тайный страх в таких милый сердцу глазах. Он дрогнул в улыбке и кивнул: — Хорошо. Если тебе хочется... Сонгю взял его за руку и быстро повёл за собой в небольшую спальню с широкой кроватью, от вида которой у Намджуна быстрее и тревожнее забилось сердце. Но он закусил губу и послушно присел на её край, когда Сонгю чуть подтолкнул его, прося об этом. Старший отвернулся в поисках повязки. Он вынул её из верхнего ящика небольшого комода: две широкие плотные чёрные ленты. Аккуратным движением он накинул ленту на прикрытые глаза младшего и плотно завязал, а потом осторожно расправил чёрный шёлк. Свет померк вокруг Намджуна — он остался во тьме. Невольно он замер, прислушиваясь. Дальше Сонгю должен был связать ему руки, но он почему-то медлил. На какое-то мгновенье Наму показалось, что старший вообще ушёл — так пусто и холодно вдруг стало ему. Он зябко повёл плечами и робко позвал: — Хён... хён? На плечо ему опустилась рука и начала ласково сжимать его, а потом поднялась на щёку и стала мягко гладить чувствительную кожу, пару раз задев пальцами губы. Намджун несмело улыбнулся. Наверно, он был очень хорош, если хён потерял дар речи, глядя на него такого: в расстёгнутой рубахе, с чёрной повязкой на глазах и, наверно, чуть растрепанными из-за горячего начала их вечера волосами. — Ты... завяжешь? — спросил Намджун, вытягивая сведённые кисти вперёд. — О, да, крепко свяжу, не вырвешься, — прошептал ему на ухо чуть хриплый от явного возбуждения голос. И от него у Намджуна мурашками покрылось всё тело, затвердели соски, а внизу всё дрогнуло, прошитое острой волной желания. — Но сначала... Ляг, мой сладкий. Сильные руки легко толкнули Намджуна на спину. Горячие губы стали медленно исследовать его тело в распахнутой рубашке, лёгкими бабочками порхая, нигде не задерживаясь и не давая ни на чём сосредоточиться, возбуждая до невероятия. Жаркий язык жёстко стал вылизывать его пресс, а потом спустился ниже — туда, где в уже расстёгнутых брюках топорщились боксеры. Его жадно обхватили, а потом начали лизать прямо сквозь эти самые боксеры. — Хён... О, Гю... прошу... Губы тут же исчезли с жаждущего естества и оказались над его ухом. — Сними рубашку. Сам сними, — жарким шёпотом опалило его. Намджун, изгибаясь, быстро снял рубашку и откинул её куда-то в сторону. — Разденься для меня. Сам, — прошептали ему снова. Этот шёпот сводил Намджуна с ума, заставляя подчиняться мгновенно, не раздумывая. Он никогда не слышал такого шёпота раньше у Сонгю. Он никогда и подумать не мог, что его обычно такой простой и весёлый хён умеет так шептать. Это значило, что хён по-настоящему дорожит им, раз, обладая таким оружием, никогда не пользовался им, чтобы заставить младшего исполнять все свои желания. И в ответ на эту мысль сердце благодарно забилось в сладкой неге. Младший потянул свои брюки вниз, понимая, что выглядит, наверно, сейчас чертовски горячо в глазах Сонгю, который дышал шумно и порывисто рядом. Это заставило Нама усмехнуться — и тут же его губы были накрыты жарким ртом, который... был весьма агрессивен. Язык сразу вошёл в приоткрытый рот Джуна и стал активно вылизывать его, а руки потянули вниз, вслед за брюками и боксеры. Намджун чуть не задохнулся от смущения и попробовал остановить эти руки, но ему не дали: кисти перехватили и начали связывать. — Тиш-ше...Тиш-ше... — Горячий язык прошёлся по раковине уха, и острые зубы прикусили мочку. Намджун бездумно и сладко вскрикнул — и тут же почувствовал, как крепко стянули его руки, а потом старший снова повалил его на постель и закинул его руки вверх, поднимая их над его головой. — Держи их так, сладкий.... Хорошо? — Да... да... да.... — снова застонал Намджун, потому что почувствовал на своих сосках горячие губы и жадные пальцы. А потом он познал всю истинность утверждения, что, лишившись возможности видеть, мы обостряем наши остальные чувства до предела. Поцелуи по всему телу, и особенно чувствительные — на внутренней стороне бедра, поблизости от готового на всё члена. Язык, влажный, горячий, дарящий ужасно стыдное, но такое безумное наслаждение, особенно там, внизу... После его чуть не довели до пика, отсасывая страстно, жадно, с глухими стонами и рычанием, от которого Намджуна невероятно повело, и он стал толкаться в жаркий рот, упираясь пятками в постель — и тут же его покинули, но не успел он заскулить от разочарования, как на его грудь опустилась тяжесть и он почувстовал около своих губ гладкую и шелковистую, остро и приятно пахнущую плоть. — Открой ротик, сладкий, — прошептал чуть подрагивающий голос, в котором Намджун уже не узнавал своего бету, поражаясь снова тому, как меняло его возбуждение: таким глубоким, чуть хрипящим он был. Краем сознания он отметил, что голос у Сонгю, раззадоренного страстью, становится практически альфьим — властным, требовательным. Он послушно открыл рот — и в него втолкнулись, заставляя сразу взять чуть ли не половину. Естественно, с непривычки он почти тут же подавился. — Такой невинный... такой покорный, — прошептал сверху хён, поглаживая его лицо горячими руками. — Тише... Прости.... Но ты так выглядишь, мой сладкий... такой... горячий... давай ещё раз... Ублажи своего... хёна. — Лёгкая насмешка в шёпоте продрала острой дрожью по позвоночнику, а потом горячая влажная плоть снова вошла в его послушно открытый рот. Он не умел сам — поэтому его просто трахали в рот, требуя открывать шире, поощрительно оглаживая губы, когда он закашливался. Намджуну не зашло совсем, а вот партнёр его, судя по глухим, явно сдерживаемым стонам, был в восторге. И бета уже было подумал, что сейчас ему кончат на лицо и всё закончится. Его пыл потихоньку сошёл практически на нет, более того, он с какой-то обидой почувствовал, что его используют как куклу — бессловесную, бессильную, ничуть о нём не думая. Нет, хёну было хорошо... Что же, именно это и важно в конце концов, Намджун — его подарок на день рождения, так что... Если всё так и закончится, может, это не худший... Додумать он не успел, почувствовав, как ему в горло ударила лёгкая тёплая волна: Сонгю кончил ему в рот... Намджуна передёрнуло от .... нет, ну, вкус был ничего такой, приятный, могло быть и хуже. Однако сам факт, что с ним вот так обошлись... Намджун наморщил нос, и ему тут же закрыли рот рукой: — Глотай, сладкий... хочу, чтобы ты меня попробовал... Ну же! Шёпот был властным, а ладонь на губах стала жёстче, прижимая Намджуна к подушке. Он хотел было убрать руку, но не смог: его кисти были связаны, так что он оказался совершенно беспомощным. Он помотал головой, пытаясь сбросить руку, однако старший быстро приблизил губы к его уху и снова зашептал нежно, чуть касаясь губами и языком уха: — Чшш... Ну же, мой самый нежный... мой сладкий... Такой хороший мальчик... Ты же послушаешь своего хёна? Закрой глаза и просто сделай это, мой хороший... Сделал? Намджун кивнул — и его отпустили. То есть убрали руку, но тут же навалились сверху, вжимая горячим телом в матрас. — Хён... Гю.. Не... надо... — задыхаясь, прошептал Намджун. — Прошу.. Гю... Я... не смогу... Не... — Тише, тише... мой милый, мой хороший... — тут же низко, воркуя, забормотали ему в ухо, — прошу... прости, прости, прости... я... виноват, увлёкся... Ты же у меня такой нежный ... малыш, да? Намджун растерялся. Нет. Малышом он быть не хотел. Он хотел, чтобы в нём видели партнёра, достойного, равного... — Нет... нет... — задыхаясь, прошептал он робко. — Я... я твой, хён, делай.. что хочешь... — Вот и славно, умница, мой взрослый и сильный... мой бета... И горячие губы впились ему в рот, высасывая, казалось, все оставшеся у него силы, сомнения и неуверенность. Поцелуй был крышесносным: страстным, жадным, как и руки, которые мяли, гладили, ласкали... Потом жаркие бабочки снова заскользили по телу, жаля укусами и даря мириады мурашек. Вылизав его грудь, хён стал спускаться медленными ленивыми поцелуями вниз и накрыл его член, снова начиная горячо ласкать его. А потом, когда Намджун уже стонал в голос, ему шепнули: — Ляг на живот, сладкий, давай... Хочу тебя по-настоящему... — Намджун чуть дрогнул, открыл рот, чтобы попросить... Но ему не дали: — Не бойся, ну же... Я буду ласковым, я ... я всё понимаю, мой сладкий... давай... Доверься мне, тебе... Понравится... И Намджун, неловко из-за связанных рук, умостился на живот — и тут же на него навалились сверху, глухо и страстно рыча. Он чувствовал острые зубы на своём загривке, шершавый, как у кошки, язык на спине — он спускался, пока не коснулся ягодиц Намджуна, а потом он услышал хриплый шёпот: — Расслабься, Джун-и, ну же... ну же... — И мокрый палец на сокровенном месте.... Хён не жалел смазки, но Намджун не мог отвлечься, хотя тот и старался лизать и кусать его. Однако жалобные стоны Намджуна не остановили старшего. И через какое-то время чередования сладкой, остро-приятной муки и боли Намджуну приподняли ногу, согнув её в колене, прижали за затылок и поясницу, и он почувствовал: в него входят... Было больно, очень. Но... Но потом старший остановился, давая привыкнуть, после чего стал двигаться, хлюпая обильной смазкой — и Намджуна именно эти звуки — шлепков тела хёна о его задницу, влажных, пошлых — вот они его возбудили снова. Он стал расслабляться, позволяя старшему двигаться в нём быстрее. И хён зарычал, ускоряясь. Он полностью лёг на Намджуна, подсунул ему руки под мышки и сжал, притискивая к себе. Стал мокро лизать шею, повернул голову, не останавливаясь, и впился поцелуем, обкусывая губы. Он быстро и тяжело задышал, хрипя и вбиваясь всё настойчивей, остервенело сжимая плечи Намджуна, который стонал бесстыдно громко, потому что всё сильнее и явственнее было наслаждение, бьющее его упругими волнами в пах и отдающее до кончиков пальцев искрами сладкой боли. Он понял, что сейчас кончит, и ему безумно захотелось увидеть лицо хёна, посмотреть в его глаза — там, на пике, чтобы тот увидел своего малыша и понял: не малыш, а прекрасный и сильный партнёр под ним стонет сейчас. Стонет, потому что ему по-настоящему хорошо с хёном! Потому что так хорошо! Так жарко и сладко, что остановиться сейчас — смерти подобно, ведь никогда ещё не сжимал его так страстно Сонгю, никогда не плавил так своими прикосновениями, не брал, не присваивал, не называл своим — всем своим телом. Намджун вообще был уверен, что хён, его любимый бета, не может быть таким: властным, сильным, уверенным, настойчивым, умелым... — Хён... хён... Гю... я хочу... — застонал он, — видеть тебя хочу... про... ахммм... ахммм... хён... видеть... сними... повя...мхммм... — Ты кончаешь, мой сладкий? — глубоким и страстным голосом спросил его хён. — Ты готов кончить для меня... Намджун в этой страсти лишь чуть смутился незнакомой интонацией торжества — яростного, нетерпеливого — и застонал: — Да! Да!... Прикоснись ко мне... хочу... посмотреть на тебя... хё... хммм... Старший вышел из него резко, грубо дёрнул, переворачивая на спину — и тут же снова вошёл, заставив Намджуна буквально закричать от острых смешанных ощущений. Его ноги были широко раскинуты, хён втрахивал его в постель короткими жёсткими толчками, а потом склонился над ним, дыша в губы, и прошептал, не останавливая резких ритмичных движения и обхватывая его член рукой: — Видеть меня хочешь? Да? — Да!... — Намджун захлёбывался в море ощущений. — Хё...хммма... Сни...ми... Сейчас... я сейчас... Хён.. хён... я уже!... — Кончай! — властно приказал ему голос над ухом. — Для меня! Кончи, бета. Пальцы сжались на его естестве, жёстко проводя по чувствительным местам, — и Намджун изогнулся, захрипел и, исходя сладким низким стоном, кончил. И в ту же секунду он почувствовал, как повязка соскользнула с его глаз. Он невольно прижмурился от света, а потом, чувствуя, как его продолжают жёстко трахать, открыл глаза. Но сначала не увидел — услышал: — Ну, привет, мой сладкий... львёнок... Да! Да! Дааа....