Подстреленная дичь

Переход произошёл резко, без мягкой смены декораций, к которой Кристоф уже начал привыкать. Просто в один миг бал, свечи, роскошь — всё исчезло, и он оказался в тесной, тускло освещённой комнате. Это был кабинет. Столы, заваленные картами, письмами, гравюрами. На стенах — портреты королевских семей разных государств. Эренделл был среди них. Кристоф узнал портрет старого короля Рунэра, Эльзы в детстве, крошечной Анны на руках у матери. За столом сидел Ханс. Но не тот, которого Кристоф видел минуту назад — блистательного, холодного, уверенного. И не тот потерянный подросток из предыдущих видений. Это был Ханс на пороге своего самого тёмного часа. Глаза его горели лихорадочным блеском, пальцы нервно перебирали стопки бумаг. На вид ему было около двадцати — примерно столько же, сколько Эльзе в Эренделле во время коронации. Кристоф замер в дверях, чувствуя, как сердце сжимается от предчувствия. — Ты вернулся, — вдруг раздался голос Ханса, негромкий, спокойный, но с едва уловимой вибрацией внутри. Кристоф вздрогнул. Ханс даже не поднял головы — продолжал что-то писать, но Кристоф вдруг отчётливо понял: он его видит. — С того самого бала, — продолжил Ханс, теперь откладывая перо и поднимая глаза. — Ты иногда пропадаешь, но я чувствую, когда ты здесь. — Ты... ты можешь меня видеть? — спросил Кристоф, делая осторожный шаг вперёд. — Теперь — да, — Ханс откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — После того как ты начал... касаться. Или пытаться. Кристоф вспомнил — та сцена на тренировочной площадке, когда он подтолкнул Ханса к окну, чтобы помочь выбраться. Тогда это было случайное касание, почти неощутимое. Но, видимо, оно запустило какой-то процесс. — Зачем ты следишь за мной? — спросил Ханс, и в его голосе не было враждебности. Скорее усталое любопытство. — Кто тебя послал? Эренделл? Кто-то из моих братьев? — Никто, — честно ответил Кристоф. Он подошёл к столу и сел на край, напротив Ханса. — Я пришёл сам. Потому что... потому что я видел твою жизнь. Твоё детство. И мне жаль, что всё сложилось так. Ханс усмехнулся — той самой горькой усмешкой, которую Кристоф уже успел запомнить. — Жаль? Меня? — он покачал головой. — Ты странный, парень. Меня никто не жалеет. Мной либо восхищаются, либо боятся. Жалость оставь для слабых. — Слабых? — Кристоф повысил голос. — Ты думаешь, что ты сильный? Запереть себя в клетке из ненависти и лжи — это сила? Ханс резко поднялся. Глаза его потемнели, на скулах заходили желваки. Кристоф не отступил. — Ты ничего не знаешь, — процедил принц. — Ничего. Ты не знаешь, каково это — быть младшим среди двенадцати сыновей. Ты не знаешь, каково это — когда отец смотрит сквозь тебя, как сквозь пустое место. Когда братья видят в тебе только мишень для издёвок. Когда единственный человек, который тебя любил... Он замолчал, резко развернувшись к окну. Кристоф видел, как напряглись его плечи. Как пальцы вцепились в подоконник. — ...умер, — закончил за него Кристоф тихо. — Твоя мать. Я знаю. Ханс обернулся. В его глазах теперь не было ни холода, ни гнева. Только что-то пустое, выжженное. — Тогда ты должен знать, — сказал он. — Мне незачем меняться. Это уродство уже не исправить. — Неправда. Кристоф сделал шаг вперёд и — впервые по-настоящему, осознанно — протянул руку и коснулся плеча Ханса. Это было электрическое ощущение. Не то прикосновение, которое было на тренировочной площадке, а настоящее, полное. Кристоф почувствовал тепло чужого тела даже сквозь ткань камзола. Ханс вздрогнул, но не отшатнулся. — Что... — прошептал он, глядя на руку Кристофа, лежащую на его плече, как на чудо. — Как ты... — Я не знаю, — честно ответил Кристоф. — Наверное, потому что я теперь... не просто наблюдатель. Мне важно, чтобы ты выжил. Они стояли так несколько долгих мгновений. Глаза в глаза. Ханс смотрел на Кристофа так, будто видел его впервые. И в этом взгляде не было ни маски, ни расчета — только удивление и что-то ещё, чему сам Кристоф не решался дать имя. — Ты даже не представился, — наконец сказал Ханс, и в его голосе Кристоф услышал то, чего не было очень давно — лёгкую, почти детскую растерянность. — Кристоф, — парень убрал руку, но остался стоять рядом. — Меня зовут Кристоф. — Кристоф, — повторил Ханс, пробуя имя на вкус. — Какое странное... — Да, я слышал, — улыбнулся Кристоф. Ханс не улыбнулся в ответ, но что-то в его лице изменилось. Смягчилось, наверное. Всего на долю секунды. А потом он снова отвернулся к картам на столе. — Ты пришёл не вовремя, Кристоф, — сказал он, и голос его снова стал ровным, деловым. — У меня слишком много дел. Кристоф замер. — Что ты задумал? Ханс развернул перед ним карту северных королевств. Эренделл был отмечен красным крестом. Вокруг — заметки на полях: «слабая граница», «две наследницы», «один порт», «нуждаются в союзниках». — Коронация старшей принцессы, — Ханс говорил спокойно, деловито, как докладчик на совещании. — Младшая никогда не покидала замок — заперта, изолирована, наивна. Старшая обладает магией, которая может быть опасна... или полезна. Если подойти с умом, Эренделл можно взять без единого удара меча. Кристоф смотрел на карту, и внутри него всё холодело. Он знал, чем это кончится. Видел последствия. Но слышать это из уст самого Ханса, видеть, как холодно и рассчитанно это звучит — было невыносимо. — Ты собираешься использовать Анну, — сказал Кристоф, и голос его дрогнул. — Влюбить её в себя. Заставить поверить. — Использовать — грубое слово, — Ханс пожал плечами. — Я предлагаю ей то, что она хочет. Внимание, любовь, выход из заточения. Она получит своё. А я получу своё. — А если она полюбит тебя по-настоящему? — спросил Кристоф. — Настоящая, искренняя любовь — ты знаешь, что это такое? Или ты забыл? Ханс резко поднял голову. Его глаза сверкнули. — Не смей, — сказал он тихо, с металлом в голосе. — Не смей говорить мне о любви. Единственный человек, который любил меня по-настоящему, мертв. А те, кого любил я... — он замолчал, сжав кулаки. — Я поклялся больше никогда не быть слабым. Никогда не позволять чувствам управлять мной. — И поэтому ты решил, что лучший способ не страдать — причинять боль другим? — Кристоф шагнул к нему. — Знаешь, что я думаю? Ты не стал сильнее. Ты просто научился лучше прятать свою боль. Но она никуда не ушла, Ханс. Я вижу её. Каждый раз, когда ты смотришь в своё отражение, каждый раз, когда ложишься спать. Она с тобой. Ханс отвернулся. Его пальцы дрожали. — Ты слишком много себе позволяешь, — прошептал он. — А ты слишком долго был один, — ответил Кристоф. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола. А потом Ханс снова сел за стол и жестом пригласил Кристофа сесть напротив. — Хочешь посмотреть, как я готовлюсь? — спросил он, и в его голосе появилась странная, почти исповедальная интонация. — Это не будет красиво. Кристоф сел. И следующие несколько часов (или минут — время в воспоминаниях текло странно) он смотрел, как рождается план. Ханс показывал ему письма, которые отправлял в Эренделл через подставных лиц. Изучал досье на Эльзу и Анну — их характеры, привычки, страхи. Репетировал перед зеркалом свою улыбку — ту самую, открытую, обезоруживающую. — Анна будет легкой целью, — говорил Ханс, не глядя на Кристофа. — Она жаждет любви и внимания. Я дам ей и то, и другое. Сначала она влюбится в меня, потом я предложу брак, потом... — Потом ты убьёшь Эльзу и займёшь трон, закончил Кристоф. Ханс молча кивнул. — А Анна? — Анна останется рядом. Но она будет моей марионеткой. Королевой в моём кармане. — А если она узнает правду? — Не узнает, — твёрдо сказал Ханс. — Я очень хорошо умею врать. Кристоф смотрел на него и видел — за этой бравадой, за этой холодной уверенностью стоит тот же самый мальчик, который когда-то плакал в лесу, потому что боялся возвращаться домой. Который верил, что его могут полюбить. Который потерял эту веру и теперь пытается выстроить новый мир — мир, где он контролирует всё, потому что боится снова стать жертвой. — Ты не сможешь это сделать, — тихо сказал Кристоф. — Ты думаешь, что сможешь, но когда дойдёт до дела... ты не сможешь. Кристоф сам не был уверен в том, кого он пытался сейчас убедить. — Посмотрим, — холодно ответил Ханс. Следующие воспоминания мелькали, как страницы перелистываемой книги. Кристоф видел их словно сквозь туман — и одновременно участвовал в них. Путь в Эренделл Корабль разрезал волны. Ханс стоял на носу, глядя на приближающийся берег. Ветер трепал его волосы, заставлял щуриться, но в глазах не было волнения — только холодный расчёт. Рядом, невидимый для экипажа, стоял Кристоф. — Ты всё ещё здесь, — заметил Ханс, не оборачиваясь. — Я сказал, что буду с тобой. — Зачем? — Ханс наконец повернулся. На его лице играла та самая маска — открытая, почти наивная улыбка, которую он репетировал перед зеркалом. — Смотреть, как я разрушаю чужие жизни? — Смотреть, как ты разрушаешь свою, — поправил Кристоф. Ханс усмехнулся и снова отвернулся к морю. — Когда это кончится, — сказал он тихо, — и я получу трон... ты останешься? Вопрос застал Кристофа врасплох. — Я... я не знаю. Это зависит от тебя. — Странный ответ, — Ханс покачал головой. — Ладно. Посмотрим. Встреча в гавани Кристоф стоял в толпе, глядя, как корабль швартуется. Он помнил этот день — тогда он ещё не знал Ханса, видел его впервые, как и все остальные. Но сейчас, глядя на то, как принц спускается по трапу, как улыбается встречающим, как его взгляд на секунду задерживается на Анне — он видел другое. Расчёт. Он видел, как Ханс сканирует зал, оценивая каждого присутствующего. Кто может быть полезен, кто опасен, кого можно использовать. Как его улыбка становится чуть теплее, когда он обращается к Анне. Поплыли, — подумал Кристоф. Следующие сцены были самыми тяжёлыми. Кристоф смотрел, как Ханс играет свою партию — идеально, безупречно. Как он слушает Анну с таким видом, будто каждое её слово — драгоценность. Как он смеётся над её шутками, как поддерживает под руку, как смотрит в глаза с восхищением. — Ты слишком хорошо это делаешь, — сказал Кристоф однажды вечером, когда они остались одни в гостевых покоях Ханса. — Спасибо, я стараюсь, — Ханс снял камзол и устало опустился в кресло. — Это был не комплимент. — Я знаю. — Ханс потёр переносицу. — Но деваться некуда. Игра началась. — А ты не думал... — начал Кристоф и замялся. — Не думал, что она тебе понравится? По-настоящему? Ханс поднял на него усталые глаза. — Я не могу себе этого позволить, — сказал он тихо. — Ничего не могу. Декорации вокруг проносились с оглушительным грохотом и яркими вспышками, теперь это был Эрендельский бал. Кристоф видел эту сцену и раньше — но теперь он понимал её иначе. Видел, как Ханс танцует с Анной, как кружит её по залу, как шепчет что-то на ухо. Видел, как Эльза наблюдает за ними издалека — с тревогой и болью. — Они похожи, — вдруг сказал Ханс, когда танец закончился и они с Анной вышли на балкон. — Кто? — Она и я. Анна. — Ханс смотрел на звёзды. — Тоже была заперта. Тоже мечтала о любви. Тоже... — он замолчал. — Тоже хотела, чтобы её увидели? — закончил Кристоф. Ханс кивнул. — Иногда я думаю... если бы у меня была такая сестра. Если бы кто-то меня защищал. Может быть... — Может быть, ты был бы другим, — тихо сказал Кристоф. Ханс не ответил. Вечер на балу закончился срывом Эльзы. Она показала всем свою магию. Лицо Ханса изменилось. Не притворно. По-настоящему. — Ты удивился, — сказал Кристоф позже. — Когда узнал о магии. — Я думал, что управляю ситуацией, — признался Ханс. — А оказалось, что я не контролирую самого главного. Магия меняет всё. — Эльза опасна. Но её страх сильнее магии. Я видел. Она боится себя больше, чем я боюсь её. — Ты не боишься? — Боюсь, — неожиданно честно ответил Ханс. — Но страх — плохой советчик. Я научился действовать вопреки ему. Ледяной дворец Кристоф шёл рядом с Хансом по ледяным залам, где Эльза создала себе убежище. Вокруг сверкали кристаллы, дышало холодом. — Она могла бы быть королевой всего мира, — сказал Ханс, оглядываясь. — С такой силой. А она прячется. — Может быть, она просто не хочет никому вредить. — Это слабость. — Это человечность, — возразил Кристоф. — То, чего тебе так не хватает. Ханс резко остановился. — Ты считаешь меня нечеловечным? — Я считаю, что ты забыл, каково это — быть человеком. Они смотрели друг на друга в ледяном сиянии. И в глазах Ханса Кристоф снова увидел то — сомнение, которое тот так старательно прятал. — Пошли, — сказал Ханс. — Скоро решится всё.