В тылу врага

Как и сказал солдат, до третьего перекрестка я доехала за два с небольшим часа. Остановилась перед указателем и заглушила двигатель. Вокруг сразу же сомкнулся купол лесной тишины. Только изредка этот купол разрывали самолеты да пулеметные очереди. Сидя здесь, на мотоцикле посреди дороги в лесу мне и не верилось, что где-то там, совсем рядом, идет война. Страшная, кровопролитная война. Замечаю, как по коже побежали мурашки. Слегка ежусь и потираю плечо. В кустах справа послышалось какое-то движение. Я замерла. И все вокруг тоже замерло. Тишина звоном отдавалась в ушах, встречаясь с бешеным стуком сердца. Мельком бросаю взгляд на руки - трясутся. А тот в кустах замер. Я чувствую на себе его взгляд. Тяжелый, липкий страх пополз по спине, карабкаясь выше и выше, хватаясь своими холодными влажными пальцами за мою шею и медленно сжимая ее, не давая дышать и глотать. Снова шелест листьев. Я хватаюсь за люгер и вытаскиваю его из кобуры, целясь на звук. - К-кто здесь?! В ответ молчание. Я продолжаю целиться, но руки трясутся, что иногда даже слышно позвякивание металла пистолета. В горле встал ком, а во рту пересохло. У меня начиналась паника от неизвестности. Паника от того, что враг хорошо видит меня, а я его нет. В кустах снова шевеление, и затем на дорогу выпрыгнул олень. Я застыла, и олень тоже. Он внимательно смотрел на меня, шевеля ухом, изредка что-то жуя. Его, похоже, не одолевал такой страх, от которого я чуть не лишилась сознания. Опускаю пистолет обратно в кобуру и облегченно выдыхаю, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Губы сами изгибаются в улыбке от осознания своей трусости. Завожу двигатель - олень дергается и убегает, а я продолжаю свой путь в самое сердце врага. *** - Стой! Навстречу мне выходит немецкий солдат. Он держит оружие наготове, но, различив форму немецкого офицера, чуть расслабляется. Я же волнуюсь все сильнее с каждым ударом сердца. Но больше волнения внутри поднимается ненависть. Ненависть к этим нацистским свиньям, которые вторглись в нашу страну, убивают наших людей и захватывают наши земли. Солдат подходит ко мне и оглядывает. Его напарник, тем временем, держит меня на мушке. - Ваши документы. - Сейчас, - лезу в нагрудный карман и достаю оттуда паспорт и приказ. Солдат внимательно вчитывается, чуть сощурившись. - Все в порядке? - Да, проезжайте. Солдат отдал мне документы и отошел. Я проезжаю вперед, в маленький русский город, который захватили фашисты. Дома наполовину развалены, а те, что уцелели заняты немцами. Сердце больно кольнуло. Здесь ведь жили люди. Простые русские мужчины и женщины, безоружные, с детьми. А эти сволочи просто взяли и... Мотаю головой, отгоняя лишние мысли. Злость помешает выполнить это задание. Я должна стать одной из них. Слезаю с мотоцикла и поправляю форму, отряхиваясь от пыли. На зубах скрипит песок, в горле тоже песок, в глазах пыль. Пока ехала по проселочной дороге изрядно ее, пыли, наглоталась. Главное здание штаба располагалось в центре города, на площади. Это был небольшой театр с удобными позициями для обзора и обороны. Поднимаюсь по ступенькам и оступаюсь: передо мной грязный кровавый след. Чувствую, как к горлу подкатывает желчь. Сжимаю кулаки до того, что белеют костяшки, и захожу внутрь. Повсюду ходят немецкие солдаты, держа оружие наготове. Где то слышится тихая речь, громким эхом отдаются десятки шагов. Освещение слабое, поэтому мне сначала приходится немного постоять, чтобы глаза привыкли к темноте. Один солдат проводил меня к офицерам СС, стоявшим над столиком с бумагами и картами. При виде меня они выпрямились и закрыли собой стол. - Кто вы? - Унтерштурмфюрер Элиза Бишоф, прибыла на фронт по распоряжению рейхсфюрера. - Ваши документы? Протягиваю офицеру бумаги. Тот долго смотрит в них и хмурится, затем поднимает на меня недоверчивый и изучающий взгляд. - Вы одна? - Да. - А где ваш конвой? - На подъезде к штабу произошла непредвиденная ситуация. Немецкой армии понадобилась срочная помощь и мое сопровождение отправилось на помощь. Мне же пришлось в одиночку добираться сюда. - Хм... Похвально. Офицер вернулся к остальным, и они начали что-то обсуждать между собой. Я не слышала их слов, потому страх и паника, смешиваясь с ненавистью к врагу, накатывали волнами на мое тело. Секунды казались мне часами, пока я ждала их вердикта. Внутренний голос кричал, что они не поверят, нужно бежать как можно скорее, но тело стояло недвижно. Я не могла пошевелить ни единым мускулом. Лицо оставалось безразличным в то время, как душа горела огнем. Правая рука сжалась на кобуре, нащупав холодную рукоятку; внутри сразу стало спокойнее. Спокойнее от того, что так просто я им не сдамся. Наконец, офицер вернулся ко мне и отдал документы. - Унтерштурмфюрер Бишоф, вы будете помощником у Джокера. - Простите? - Гауптштурмфюрер Андреа Хассенштайн будет вами распоряжаться, - он ехидно ухмыльнулся и показал где мне найти этого самого Джокера. Когда я скрылась от их глаз в коридорах театра, то остановилась и прислонилась к стене. Сердце, казалось, сейчас пробьет грудную клетку и выскочит наружу. Голова немного болела, а щеки горели от нахлынувших эмоций. Пережить столько всего за такой короткий день, оказаться в сердце врага - это сильное испытание. Справлюсь ли я? Резко выдыхаю и выпрямляюсь, поправляю форму и поднимаю голову. Я справлюсь. Родина ждет меня. *** Офицера Хассенштайн не оказалось в той комнате, куда меня направили. Вместо этого по углам стояло несколько свечей, бросавших прозрачные тени на мое лицо. Я огляделась - никого. Гауптштурмфюрер обосновалась в гримерной театра: этот вывод я сделала по красивым резным столикам, на которых закреплены высокие зеркала, покрытые непроглядным слоем пыли. На полу валялись пустые стеклянные бутылочки. Я подняла одну. Скорее всего раньше тут хранили парфюм. Подношу к носу и осторожно принюхиваюсь. Остался только запах пыли. Я подошла к одному столику – он был грязный, давно заброшенный, коробочки и баночки покрывала паутина. Я почувствовала детский восторг от всей этой старой косметики, которой когда-то кто-то пользовался, аккуратно наносил на лицо, а после выступления нещадно смывал. В выдвижном ящичке лежали простые черные заколки и красивый деревянный гребешок. Я долго разглядывала гребешок, потом кончиками пальцев стерла пыль с зеркала и посмотрела на себя. Вся радость испарилась, когда я увидела в отражении улыбающегося немецкого офицера. Ямочки на моих щеках быстро разгладились, и улыбка исчезла с губ. Гребешок я вернула обратно и задвинула ящик, с легкой тоской возвращая мысли к заданию. Оглядевшись еще немного, я приметила один стол, который был на удивление чистым и прибранным. Внутри него оказались аккуратно скрепленные документы. Упустить возможность заглянуть во вражеские бумаги я не могла. Быстро проскользнув к столу, начинаю судорожно перелистывать страницы и озираться по сторонам. Ничего интересного не было, всего лишь отчеты о боях. О, а вот это уже интереснее. Потери за последний месяц. Хм. Оставшиеся боеприпасы, артиллерия и пехота. Думаю, советской армии будет полезна эта информация. Щелчок, и что-то твердое приставили к моему затылку. Я замираю, не в силах дышать. - Подними руки, - исполняю приказ. - Кто ты? Я молчу. Слова не выходят. Застревают где-то в горле и исчезают. Нервно сглатываю. Меня раскрыли. Так глупо провалить задание, как я могла?! - Почему молчишь? Обернись. Медленно поворачиваюсь и вздрагиваю. Позади стоит высокий смуглый мужчина с темными волосами, направляющий на меня дуло люгера. Я смотрю на офицера снизу вверх, он же слегка склонил голову. На лице ужасные шрамы, часть которых скрывает тень от козырька. Светлые, почти прозрачные глаза смотрят спокойно, чуть нахмурившись. Офицер подходит ко мне, хватает за ворот и резко притягивает к себе, приставляя пистолет к виску. - Если сейчас же не ответишь, то пущу пулю. - Я... мне просто стало любопытно... - Любопытство сгубило кошку, знаешь об этом? - офицер чуть наклонил голову на бок. - Так кто ты? - Унтерштурмфюрер Элиза Бишоф, прибыла по распоряжению рейхсфюрера. Меня определили в помощь к гауптштурмфюрер Хассенштайн. Меня отпускают, а пистолет прячется в кобуру. Я испуганно смотрю на офицера, а тот проходит мимо меня и убирает бумаги. Я для него словно исчезла. Мои челюсти крепко сжимаются, а ногти до боли впиваются в ладони. Этот офицер поплатится за свой дерзкий поступок. - Впредь держи в узде свое любопытство. - Да... - Я Андреа Хассенштайн, - офицер садится на стол и внимательно смотрит на меня. Я сначала долго молчу, обдумывая информацию. Потом, осознав все, выражаю глубокое удивление. Приглядываюсь: плечи широкие, узкие бедра, слабо видна небольшая грудь. Черты лица распознать трудно, все из-за этих шрамов. А в целом и не отличить от мужчины! - Удивлена? - Н-немного. Я думала вы будете... ниже... Андреа усмехнулась, а я вздрогнула, думая, сказала ли я что-то не то. Офицер встала, достала из кармана часы и быстро посмотрела на циферблат. - Время ужина. Идем, я покажу где столовая. Андреа двинулась вперед. Я же молча пошла следом, глядя ей в спину на ровную осанку и неторопливую походку. От нее веяло силой, и я боялась ее. С первого взгляда поняла, что этот человек не терпит пререканий. Но она повернулась ко мне спиной. Будь мы на поле боя, это стало бы ее роковой ошибкой. Однако здесь я не могу выдать себя, не имею права. Пока... Мы вышли из театра и пошли в соседнее здание, внутри которого ярко горели лампы. Видимо, все освещение с театра ушло сюда. Андреа остановилась в дверях. Я обернулась и посмотрела на нее. - А вы не идете? Офицер помолчала, чуть наклонив голову, затем мотнула головой. - Нет. Как поешь, возвращайся, у меня к тебе задание. Она ушла, оставив меня наедине с собой. В столовой было много людей, пахло хлебом и вареным мясом. Желудок сжался в маленький мешочек и жалобно заурчал. Кажется, я не ела уже полтора дня. Офицеры сидели отдельно от простых солдат, громко разговаривали и смеялись, даже не обращая на меня внимание. Я осторожно прошла к раздаче, получила свою порцию и хотела отойти, но вдруг замерла, обдумала кое-что и вернулась. - А гауптштурмфюрер Хассенштайн не ест со всеми? - Это Джокер-то? - поваром оказался мужчина средних лет, в серой форме, с белым, заляпанным передником. - Нет, она здесь всего два дня, но ест отдельно от всех. А тебе до нее какое дело? - Я ее новый помощник, - слабо улыбаюсь. - У-у-у... сочувствую, - он хлопает меня по плечу, а я каждый раз вздрагиваю; суп слегка расплескался и обжигал мне руки. - Можно я возьму ее порцию и отнесу ей? Повар повел бровью, но кивнул, дал мне поднос и поставил туда еще одну чашку с супом, в котором плавал большой кусок мяса, и стакан с чаем. Рядом положил две плитки шоколада и несколько кусков хлеба. Я кивнула и ушла. Пока я добиралась до театра, то испытывала двойственные чувства. С одной стороны, я была жутко голодна и по-детски радовалась такой пище, но с другой стороны... Я понимала, что на фронте, на Родине люди голодают, а я тут пирую в немецком лагере. Стало противно от самой себя. Я хотела уже бросить поднос на землю, как взгляд зацепился за две тарелки, за две кружки, за две плитки шоколада... Андреа. Возможно, этим незначительным дружеским жестом я смогу расположить ее к себе. *** Офицер сидела на стуле и курила, задумчиво глядя в потолок. Я замерла в дверях, разглядывая ее. Хассенштайн излучала какое-то непонятное спокойствие и силу. В то же время, она была загадочная и пугающая. Ее фуражка лежала на столе, волосы были слегка взъерошены и блестели от тусклого света. Андреа прикрыла глаза и откинула голову назад; моему взору предстали четыре шрама. Два на правой щеке, еще один шел по диагонали, пересекая левую бровь и глаз. Последний же был самым большим, на левой половине лица, на виске. Внутри родилось новое чувство, желание прикоснуться к этим рубцам, провести пальцами по всей их длине... - Долго еще там стоять будешь? Я вздрогнула. Пара серых глаз смотрит на меня со всей серьезностью. - Задумалась, извините. Вхожу в комнату и ищу, за что зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть в ее глаза. Андреа тушит сигарету и встает. Ее рост заставляет меня внутренне сжаться, чувствовать себя маленькой мышью. - Тебе мало столовой? Вопросительно смотрю на нее, а она кивает на поднос. - Я подумала, что было бы неплохо поесть... вместе. Глаза Хассенштайн стали похожи на грозовые тучи, черты ее лица будто заострились, делая ее похожей на хищника, каким она, впрочем, и являлась. Я уже пожалела, что решилась на такой глупый поступок. А офицер подошла и резко выбила поднос из моих рук. Тарелки со звоном упали на пол. Я зажмурилась и сжалась, ожидая, что сейчас ударят и меня. - Больше никакой своевольности, - ледяной тон. - Простите... Андреа берет со стола запечатанный конверт и кидает мне. Я не успеваю поймать, и конверт, ударив меня по носу, летит на пол. Наклоняюсь и беру бумагу. - Это отвезешь в соседний лагерь. Передашь офицеру Бехайм лично в руки. Отправляйся немедленно. - С-слушаюсь! Я выбегаю из театра слишком быстро даже для себя. Нахожу свой мотоцикл - он стоял там же, около фонтана на площади - завожу двигатель и выезжаю. Солдаты попутно объяснили дорогу, и я отправилась в путь. А душа стонала от обиды и злости. POV Андреа Я возвращалась в гримерную, когда услышала тихий шелест бумаг. Осторожно достаю пистолет и выглядываю. Склонившись над столом, в моих бумагах роется какой-то офицер. Похоже, он сильно увлечен, раз совсем потерял бдительность. Тихо подхожу к нему почти вплотную и приставляю пистолет. - Подними руки. Офицер вздрагивает, но приказ выполняет. - Кто ты? Он молчит. Не двигается, не говорит, вообще не проявляет признаков жизни. Меня это начинает раздражать. Какой-то ублюдок копался в моих документах! Он так просто не отделается. Прикажу посадить в газовую камеру, но сначала лично устрою допрос. - Почему молчишь? Обернись. Он поворачивается, а я подхожу и резко хватаю его за ворот, тряхнув для верности. И тут моя рука дернулась - это девушка. Я почти разжала кулак, чтобы отпустить ее, но не смогла - злость на ее поступок застилала глаза. А девушка маленькая, легкая. Ее фуражка падает, а под ней светло-русые волосы, собранные в пучок. Бледно-розовые губы на овальном лице плотно сжаты, но иногда видно, как они подрагивают. На впалые щеки падают тени, делая девушку еще худее. Под глазами залегли темные круги, а сами глаза, большие испуганные голубые глаза смотрят на меня, как на душегуба. Но есть в них что-то еще. Да, это я точно узнаю. Ненависть. Она меня ненавидит. Внутри рождается какая-то извращенная радость. Эта маленькая девчонка меня боится и ненавидит. А когда приставляю к ее виску пистолет, она еще больше сжимается. Мне нравится пугать ее, чувствовать превосходство над этим дрожащим телом. Но я отбрасываю эти мысли. Это не я, это не в моих принципах. Когда я ее отпустила, она попятилась назад. Сильно боится. Потому я верю, что она сделала это из любопытства. Женщины, они ведь такие. Всегда суют свой нос куда не надо.