В тылу врага

Примечание: изменила звания героинь. Теперь Элиза - унтерштурмфюрер, а Андреа - гауптштурмфюрер. *** В соседний лагерь я доехала, когда уже совсем стемнело. Тело ныло от долгой поездки, в глазах снова пыль от дороги. Слабость в ногах изрядно мешала ходить. Я не ела вот уже двое суток, желудок перестал просить еду и затих. В глазах плясали черные точки. Бехайм я нашла быстро. Передала ему конверт и ушла. На полпути обратно мир покачнулся и я остановилась, опустив голову на руль. Смертельно хотелось спать и есть. В мысли начала закрадываться безысходность и тоска. Необъяснимая тоска по тому, чего я никак не могла понять. Я постаралась взять себя в руки. Оставаться здесь было опасно, ночью на дороге бродят партизаны. Если увидят меня, то моментально пристрелят. Или, еще хуже, поймают и будут пытать. Усилием воли вновь продолжаю путь. И вот уже виднеются огни немецкого штаба. Внутри растеклось облегчение, однако дорога подкосилась, и я упала с мотоцикла. Лежа на сырой холодной земле и щурясь от света перевёрнутого рядом мотоцикла, я не понимала, как дорога могла пошатнуться. А потом поняла - это у меня так сильно кружится голова. Похоже, до города я не доберусь - сил уже нет. Простите, полковник... *** Прежде, чем открыть глаза, я почувствовала, как ужасно болит плечо. Открываю сначала левый глаз - сразу же бьет желтоватый луч света. Постепенно глаз привыкает, и я открываю второй. Осматриваюсь - рядом со мной стоят еще койки, на которых лежат забинтованные солдаты и тихо постанывают. Похоже, я в лазарете. Воздух сильно пропах йодом и кровью. Меня начинает тошнить от этого запаха. Хочется скорее избавиться от него, убежать подальше. Пытаюсь встать и с трудом мне это удается. Медсестер не было, и я с легкостью покинула лазарет. Снаружи меня встретил прохладный воздух с запахом пороха. Я оглядывалась в поисках знакомого здания, но все здесь видела впервые. Побродив по окрестностям еще немного, наконец узнаю столовую. Чуть дальше - театр на площади и полуразрушенный фонтан с пепельно-серым ангелом на вершине. Головы у ангела не было, а на его ногах темнели кровавые пятна. Глядя на театр сразу же вспоминаю Андреа с ее жестким тоном, не терпящим возражений, и быстро захожу внутрь. Офицер сидела у себя и что-то изучала. Она стояла спиной к двери и не сразу заметила, как я вошла. Тихо стучу о дверной косяк. Андреа оборачивается и устремляет на меня взгляд. Она молчит несколько секунд, затем выпрямляется и сцепляет руки за спиной. - Медсестры говорили, что ты пролежишь два дня. - Ошиблись, - пытаюсь улыбнуться. Выходит не очень. Андреа беззвучно хмыкнула и порылась в столе, извлекая оттуда очередную бумагу. - Раз уж ты на ногах, то передай это нашим связистам. Молча киваю и ухожу. Пока иду по коридору думаю о том, какая она бесчувственная. Впрочем, чего я ожидала от фашистского монстра? *** Через пару дней я была здорова. Хассенштайн почти не давала мне поручений, всячески игнорировала и не принимала в счет. Хотя мне было все равно. Я ходила по городу, подслушивала офицеров, тайком исследовала документы и карты. Но не было ничего, что мог привезти с собой приближённый фюрера. И тогда я поняла, что все секретные бумаги скорее всего хранятся лично у Хассенштайн. Тут и появилась проблема: офицер редко выходила из гримерной. Мне оставалось только выждать подходящий момент и пробраться внутрь. И я начала следить за ней, за каждым ее шагом и движением. Наблюдала всегда на расстоянии, незаметно для Андреа. В этом мне помогали навыки снайпера, которым меня обучил сержант Фролов. Вспоминая своего наставника, на душе всегда светлело и становилось радостно. До тех пор, пока перед глазами не мелькал момент его смерти. Хассенштайн просыпалась ровно в шесть утра, поднималась на крышу театра и осматривалась. Отчитывала уснувший гарнизон, да так, что после этого солдаты разбегались при виде ее. Один раз, заметив пьяного солдата, она молча подошла к нему и воткнула нож в его руку. Тот очнулся мгновенно и разбудил своим криком всех в округе. Андреа, к моему удивлению, могла проявлять не только жестокость и безразличие. Когда ко мне пристала группа офицеров, зажав в угол, она появилась из ниоткуда и заслонила меня собой. Те, цыкнув, ушли, а Хассенштайн, даже не взглянув на меня, так же молчаливо исчезла. Я и не заметила, как все мои мысли возвращались к ней, как глаза непроизвольно искали ее силуэт в толпе. Я начала уважать Андреа за ее сильный характер и собственный кодекс чести. Но я не переставала ненавидеть ее как врага своей Родины. - Сегодня мы едем на фронт. Андреа сказала это так спокойно, будто война для нее ничего не значит. Я нервно сглотнула и представила, что мне, возможно, придется убивать своих товарищей. От этого стало не по себе и скрутило живот. Хассенштайн положила руку на мое плечо и тихо сказала: - Тебе не придется убивать. Я посмотрела на нее, а она лишь вышла в коридор и скрылась во тьме. Я поспешила следом, погружаясь в свои мысли. Снаружи нас ждали два грузовика: один забит ящиками, а другой - солдатами. Мы сели в разные грузовики. Я оказалась одна рядом с водителем и почувствовала разочарование. Чем ближе мы приближались к фронту, тем громче звучали выстрелы. И тем громче стучало мое сердце. В воздухе появился запах дыма и пороха. А мне казалось, что еще и крови. Ладони вспотели и похолодели от напряжения. От каждого взрыва я дергалась и взволнованно смотрела по сторонам. Водитель, заметив это, улыбнулся мне и сказал, чтобы я так не волновалась. Впервые я не почувствовала отвращения к немецкому солдату. Грузовики остановились перед входом в траншею. Солдаты быстро выпрыгнули и начали выгружать ящики, унося их дальше по траншее. Я сразу же нашла Андреа и оказалась около нее: мне казалось, что упусти я ее хоть на секунду, то больше никогда не увижу. От этой мысли стало не по себе. Траншея постепенно уходила все глубже и глубже пока, в конце концов, не перешла в катакомбы. Внутри громко и быстро в приемник кричали связисты, тут же стояли офицеры и обсуждали стратегию. При виде Хассенштайн они выпрямились и кивнули. - Что тут? - Андреа взглянула на карту. - Численностью мы превосходим, однако боеприпасы на исходе. - Мы только что привезли вам новые. Собирайте оставшиеся патроны с погибших. Что насчет вражеской техники? - Пока мы заметили только пятнадцать танков Т34, двенадцать бронетранспортеров и несколько грузовиков. К помощи авиации они еще не прибегали. - Они либо выманивают, либо их дела действительно плохи. Отправьте небольшой отряд на разведку. - Но это верная смерть! - Тогда отправите еще отряд, - Андреа повысила голос, отчего мне стало не по себе. А глядя на лица офицеров - им тоже. - Слушаюсь. Хассенштайн пошла глубже в катакомбы, а я направилась следом. Мы снова вернулись в траншеи, но с другой стороны. Тут шла война. Над головой свистели пули, изредка пролетали тяжелые снаряды. Земля тряслась и стонала, напоенная кровью и потом. Я шла медленно, пригнувшись и прикрыв голову. А Андреа даже не беспокоилась: я видела, как в нескольких сантиметрах от нее пролетела пуля, а она даже не шелохнулась. В тот момент я подумала, что Хассенштайн намеренно ищет смерти. Мы ходили по траншеям не долго. Андреа бегло осмотрела солдат, боеприпасы, что-то отметила про себя и вернулась. Я все это время ходила за ней по пятам. В траншее лежало много раненных. Их лица были перепачканы грязью и кровью, выражая боль и страдания. Я остановилась около одного совсем еще молодого юноши и достала из своего кармана флягу, поднося к сухим губам солдата. Тот жадно глотал воду, благодарил и крепко сжимал мою ладонь. Я даже забыла, что этот человек мой враг; жалость к нему заставила накрыть его ладонь своей, платком стереть кровь с его виска и успокоить тихими словами. - Ты выберешься, будь сильным. - Вы... ангел? - его губы дрожат. Я улыбаюсь и убираю влажные светлые волосы солдата со лба. А потом замираю, когда осматриваю юношу: у него оторвана левая нога. Выше на бедре наложен жгут, но это вряд ли его спасет. По бледному лицу видно, что он потерял много крови. Я заставляю себя посмотреть в его глаза и с нежной улыбкой сказать: - Да, я твой ангел. Ничего не бойся. Уголки губ солдата приподнимаются, его лицо на миг озаряет прекрасная юношеская улыбка, а затем он закрывает глаза. Навсегда. Рука солдата бессильно падает на землю, голова опускается вниз. Он так и замирает в сидячем положении. А я лишь смотрю на него пустыми глазами, в которых застыли слезы. - Ты облегчила его страдания. Оборачиваюсь: рядом стоит Андреа. Ее взгляд смягчился, серые глаза, казалось, стали светлее. Я тихо всхлипнула и пошла вслед за Хассенштайн.