В тылу врага

Обратно мы ехали в одном грузовике и за время поездки не обмолвились ни словом. Хассенштайн всю дорогу задумчиво смотрела в окно, а я украдкой изучала ее лицо. Иногда ее челюсти крепко сжимались и под темной кожей ходили желваки, брови чуть сдвигались к переносице и на лбу появлялись морщинки. А иногда ее лицо расслаблялось, разглаживались борозды и появлялось полное спокойствие. На небе сверкали звезды и дул слабый прохладный ветерок. Выстрелы тихими раскатами доносились издалека, густой запах пороха со временем рассеялся, перестав щекотать нос. Мы ехали втроем: я, Андреа и водитель. Мужчина напевал что-то себе под нос, иногда вздыхал, а иногда доставал сигареты, но, глядя на нас, убирал их обратно. Мы вернулись в город, когда солнце уже почти село. Грузовик остановился рядом с воротами, Андреа спрыгнула, обернулась и подала мне руку. Я застыла, глядя на нее. Хассенштайн выглядела спокойной и равнодушной, терпеливо держа поднятую ладонь в воздухе. Я вложила свою руку в ее, слабо кивнув, и спрыгнула, почувствовав, как ноги приятно заныли после поездки. Андреа пошла вперед, не проронив ни слова. Она неторопливо вышагивала ровной походкой, глядя прямо перед собой; ее руки были сцеплены за спиной, и я смотрела на них, вспоминая, какими теплыми и мягкими они показались мне минуту назад. Но странные мысли, появившиеся в голове, тут же отогнал холодный разум и расчет. Я смотрела на Хассенштайн как на способ достижения своей цели. Старалась смотреть. Отчего-то, когда гауптштурмфюрер оставалась одна в гримерной, молча курила и смотрела в зеркало, я чувствовала немощность, что не могу помочь ей. И ненависть к себе за то, что испытываю сочувствие к врагу. Мы вошли в театр, и Андреа резко остановилась перед темной лестницей; я, задумавшись, чуть не столкнулась с ней. Хассенштайн долго смотрела в темноту, на потрескавшиеся, а местами обломанные ступеньки. Я же не понимала, почему она остановилась. - Идем, - приказной тон заставил меня слегка вздрогнуть. Андреа поднималась по лестнице, даже не оборачиваясь и не проверяя иду ли я следом. Ей и не нужно было: она и так знала, что я тенью следую за ней. Мы поднялись на крышу театра, где на расставленных ящиках сидело несколько солдат, играющих в карты. При виде гауптштурмфюрера они подскочили и выпрямились, а все их карты полетели на пол, остановившись перед ногами Хассенштайн. Я думала, что сейчас Андреа устроит им взбучку, однако она обошла их, остановилась и поглядела на стоящие винтовки - солдаты поставили их чуть в стороне, пока играли. Андреа взяла карабин Маузера с оптическим прицелом и подошла к краю. Я оказалась подле нее, осторожно посмотрела вниз и быстро отпрянула назад. В спину дул сильный ветер, и стоять тут было опасно, но Хассенштайн все игнорировала. Она уперла приклад о свое плечо, подняла винтовку и посмотрела в прицел. На ее спине ткань собралась в неровные складки, и я представила, как под формой застыли рельефные мышцы. Так гауптштурмфюрер изучала местность не меньше минуты и за все время не проронила ни слова. Затем она без объяснений протянула мне карабин и указала куда-то вдаль. Взяв оружие в руки, я почувствовала приятную ностальгию. Как давно я не держала в руках свою винтовку Мосина! Там, куда указывала Андреа, что-то поблескивало. Я вгляделась. Естественно, линза была не настолько мощная, чтобы разглядеть источник в нескольких километрах отсюда, но наметанный глаз уловил слабое движение. Это же партизаны! Руки затряслись, а в горле моментально пересохло. Их заметили, и теперь немцы схватят их. Если, конечно, Андреа сообщит об этом. А она сообщит. Зачем ей умалчивать про русских? Я опускаю винтовку и дрожащими руками смотрю на Хассенштайн. Она продолжает глядеть вдаль, а я жду ее ответа в то время, как внутри все холодеет. Андреа забирает у меня оружие, кладет его обратно и спускается вниз. Я вышла из ступора и нагнала ее на трети пути. Уже в гримерной я решилась спросить. - Это... русские партизаны? Хассенштайн закидывает ногу на ногу и закуривает. - Нет. Дети. А блестела банка тушенки, которую они украли из столовой. Волнение накрыло новой волной: и что она сделает с детьми? Отправит в концлагерь? Если так, то я пристрелю ее сейчас же, и все равно, что меня потом убьют. - Я вижу их второй раз. Они воруют немного и приходят раз в три дня, пролазят через небольшую дыру в стене. Когда мы ехали обратно, я заметила двоих в кустах. - И что... с ними д-делать? - Ничего. На этот отчаянный поступок их сподвиг голод. Они не должны быть втянуты в эту войну, - глаза Андреа стали ледяными. - Русский народ голодает, эти дети решились на отчаянный шаг. Хассенштайн усмехнулась и посмотрела на меня. Ее глаза потемнели, и я невольно засмотрелась в них, мысленно выстраивая ассоциацию со змеей, гипнотизирующей жертву. На моих губах скользит улыбка, Андреа непонимающе смотрит на меня. - Просто вспомнила кое-что хорошее. Гауптштурмфюрер отворачивается и чуть слышно говорит, что я могу идти. Я ухожу, даже не поняв, что тогда Андреа отвернулась, потому что скрывала еле заметную улыбку, осветившую ее лицо. А она так и не узнала, что в этот вечер я сделала для себя выводы, и в одном из них Андреа оказалась не такой уж плохой, как я думала с самого начала.