В тылу врага

С утра в мою дверь постучали. Я открыла глаза и посмотрела в окно: темно, солнце еще не встало. С трудом встаю и надеваю штаны с рубашкой, кое-как приглаживаю волосы и хлопаю себя по щекам. Дважды. За это время меня больше не тревожили. Кто-то снаружи терпеливо ждал пока я соберусь. Когда я открыла дверь, за ней оказалась Андреа полностью одетая в свою черную форму. Меньше всего я ожидала увидеть именно ее. Пальцы впились в дерево, что не скрылось от внимательных глаз гауптштурмфюрера. - Через пятнадцать минут у главных ворот. Она сказала лишь одну короткую фразу, развернулась и ушла. Вроде бы все так и должно быть: я всего лишь ее помощник, но холодность в тоне Хассенштайн немного расстраивала меня. Но я еще слишком хорошо помнила, что она сделала недавно с русскими солдатами. На место разочарования мгновенно пришла ненависть. Я захлопнула дверь - да так, что громкий хлопок пролетел по коридорам - и упала на кровать. Глаза, привыкшие к темноте, отчетливо видели все трещины на потолке, переходящие на стены и обрывающиеся так же резко, как и начались. Эти трещины напомнили мне о моем мнении об Андреа. Вот она, как эта стена. Ровная, непоколебимая. Но потом на ней появляется первая трещина - сострадание, понимание. Затем появляется вторая трещина - ее жестокость, холодность. И тот старый непоколебимый образ уже видится совсем иначе, не так, как в первый раз. И ты не знаешь, что думать: то ли эта стена скоро рухнет, то ли простоит еще десятилетия. Я вздыхаю и сажусь, поправляя помявшуюся рубашку. Время и место для философствований я выбрала не самые удачные. У ворот стоял грузовик. Я содрогнулась, когда подумала, что это снова привезли пленных, но нет, внутри лежали ящики. Я облегченно вздохнула. Позади громкий приказной голос Хассенштайн заставлял еще сонных солдат мгновенно выпрямляться и разбегаться в стороны. Гауптштурмфюрер явно была не в духе. С суровым видом она шла в мою сторону с присущей ей гордой ровной походкой. Андреа остановилась около меня, быстро заглянула в грузовик, а затем кивнула на кабину. Я залезла внутрь и уставилась на руль, нервно потирая руки. Куда мы едем на этот раз? Я хотела спросить ее, но не могла. Андреа была в плохом настроении, что пугало меня и заставляло сжиматься. Я все еще злилась на нее, пряча эмоции глубоко внутри. Казалось, щеку снова зажгло от удара, и я прикоснулась к ней кончиками пальцев. Мы ехали долго, около двух часов. Грузовик бросало из стороны в сторону: меня часто прижимало к Андреа, когда машина поворачивала. Но гауптштурмфюрера это, казалось, совсем не беспокоило. Она продолжала неотрывно смотреть в окно, опираясь локтем о дверь. Когда неподвижная земля наконец-то оказалась под моими ногами, я была невероятно счастлива. Ехать оказалось тяжело: в кабине тесно и неприятно пахло дизелем. От моих волос и одежды до сих пор исходил этот запах. Мы прибыли в небольшой немецкий лагерь, где повсюду стояли палатки и военная техника. Судя по тому, что я видела, это был лишь перевалочный пункт; немцы явно не собирались здесь задерживаться. Они идут вглубь, разрушая по пути деревни и забирая провизию. А мы прибыли с целью пополнить их боеприпасы. Из грузовика моментально начали вытаскивать ящики и относить в небольшое деревянное здание. Я осмотрелась: когда-то здесь была деревня, похожая на мою, но теперь все разрушено. Меня захлестнули воспоминания. А потом злость, боль и желание отомстить. Я схватилась за рукоять пистолета и крепко сжала челюсти. "Но я не могу выдать себя. Нужно успокоиться и сосредоточиться на задании. И сначала отпустить пистолет." Руки только сильнее сжали рукоять. "Нужно отпустить пистолет." Руки снова не слушаются. "Отпусти!" Медленно пальцы разжимаются и освобождают рукоять. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. Чуть дальше стоит Андреа и командует солдатами. Затем подходит к офицерам и что-то говорит им. Я чувствую себя раздавленной и очень-очень уставшей. Ужасно хотелось увидеть своих товарищей, поговорить на родном языке. Мне уже начинало казаться, что я забываю родной язык и тогда я с ужасом бежала к ближайшей афише на русском и читала про себя. Читала часто и жадно. Андреа выглядела внушительнее всех тех офицеров, что находились в лагере. Рядом с ней они были какими-то мелкими сошками, не исходило от них того же величия и силы, что и от Хассенштайн. Возможно, это было лишь мое мнение. Гауптштурмфюрер была впечатляющей, когда командовала солдатами, а те подчинялись ей безукоризненно. Она осматривала танки, технику, что-то говорила инженерам, и те внимательно слушали, делая пометки. Я следила за всеми ее действиями, подмечая, что она прекрасный лидер. А через секунду раздается выстрел, и один из немцев падает. Солдаты моментально разбегаются, офицеры, пригнувшись, исчезают в палатках. Я прячусь за машину и осторожно выглядываю. Стреляли где-то на северной стороне. Скорее всего это партизаны. Ветер доносит еле слышный звук шагов и трещащих веток. Вокруг густой непроглядный лес. И вдруг все замерло. Я слышала, как громко стучит мое сердце. Как где-то рядом тихо шепнул немецкий солдат. Слышала тяжелое дыхание позади меня. Дыхание? Резко оборачиваюсь: позади мужчина с густой бородой заносит надо мной нож и резко опускает руку. Я зажмурилась, ожидая смерти, но совсем рядом, оглушив, пролетела пуля. Я открываю глаза: партизан замертво падает. Смотрю в сторону выстрела: в пятидесяти метрах стоит Андреа с винтовкой в руках. А затем все сливается. Из леса со всех сторон выбегают партизаны, свистят пули и звенят штыки. Я пытаюсь спрятаться, чтобы никто из русских не попытался меня убить. Короткими перебежками добираюсь до больших ящиков и прячусь между ними. Невольно глазами ищу Хассенштайн. Гауптштурмфюрер сидит за грузовиком и метко отстреливается. Я с болью в груди слежу за тем, как она убивает моих товарищей одного за другим. Но как немецкий офицер она и должна это делать. Я закрываю глаза и затыкаю уши. Не хочу слышать этой войны! Я хочу увидеть своих близких, хочу чтобы война закончилась! Где-то рядом послышался взрыв. В ход пошли гранаты. Буду сидеть на месте и точно умру. Нужно двигаться. Осторожно выхожу и оглядываюсь. Партизаны идут с северо-запада и с востока, значит нужно идти на юг. Взгляд падает на военную технику. Я кое-как добегаю до легкого танка, по пути захватив у мертвого солдата винтовку со снайперским прицелом, и прячусь. О броню со звоном бьются одиночные пули. Силы явно не равны. Немецкие солдаты постепенно окружают нападавших и вытесняют их на открытое пространство. Я снова ищу Хассенштайн. Она все так же сидит у грузовика, даже не пытаясь изменить свое местоположение. Андреа что-то кричит, но отсюда я не слышу ее слов. Беру винтовку и через прицел осматриваю местность. Активность партизан заметно уменьшилась: видно, их было немного. Вполне возможно, что они затаились в лесу, ожидая, пока немцы потеряют бдительность. Постепенно выстрелы становились все реже и реже. Андреа осторожно высунулась из-за машины, но тут же вернулась обратно, когда несколько пуль полетели в ее сторону. Я заметила, как она слегка сморщилась, а затем на плече начало расплываться еле заметное пятно. Хассенштайн даже не посмотрела на рану. Мне резко захотелось плюнуть на все, подбежать к ней и перевязать ее рану. Когда я уже почти была готова это сделать, в глаза ударил короткий блик. Я перемещаю винтовку и всматриваюсь. В юго-западной части леса затаился снайпер и целился прямо в... Андреа! Передо мной все замирает. Я вижу, как Андреа отдает приказы солдатам; партизан убивают одного за другим. Снайпер кладет палец на курок и целится. Я понимаю, что он скорее всего убьет Хассенштайн. И только я могу защитить Андреа. Если она умрет, я... не смогу выполнить задание. Тогда погибнет еще больше людей. Выстрелы стихают. Немцы перекрикиваются между собой говоря, что бой окончен. Андреа встает в полный рост и вглядывается в лес. Она даже не догадывается, что ей в спину направлена винтовка. Снайпер готов, я вижу, как он задержал дыхание и медленно спускает курок. Дрожащими руками передергиваю затвор, навожу прицел и спускаю курок. Раздается два выстрела. И я уже не смотрю, поразила ли цель - я точно знаю, что поразила - я смотрю на Андреа, как мимо нее всего в нескольких сантиметрах пролетела пуля, потоком воздуха качнув ее волосы. Теперь бой был окончен. Все партизаны убиты, а кто выжил, тех взяли в плен. Хассенштайн резко обернулась назад, а потом посмотрела в мою сторону. Я стояла, опустив винтовку, и слабо кивнула ей в ответ. За одно короткое утро я испытала столько всего, что это давило на меня непосильным грузом. "Несколько минут назад меня чуть не убили." "Я застрелила русского партизана, спасая немецкого офицера." Все слишком запуталось. Я уже не знаю где добро, а где зло. Что правильно, а что нет. Где враги, а где свои. Звенящую тишину воздуха, пропавшего порохом и кровью, разорвал стук дятла. В мои глаза ударили оранжевые лучи солнца, вышедшего из-за деревьев. Я медленно пошла вперед, навстречу Андреа, волоча по земле приклад винтовки. Хассенштайн, нахмурившись, изучала мое лицо. Я остановилась перед ней, глаза зацепились за еле заметное расплывавшееся кровавое пятно на плече. Андреа коротко усмехнулась и сказала: - Это всего лишь царапина. Пуля прошла мимо. А я молчала, когда она ждала ответа. У меня перед глазами стояла недавняя картина и мысль о том, что я убила своего товарища. Убила ради немецкого офицера. Не выдержав, я тихо всхлипнула и беззвучно разрыдалась, уткнувшись лбом в грудь Андреа. Та стояла в недоумении, а через мгновение обняла меня и притянула к себе. Тем утром я осознала, что Хассенштайн за короткий промежуток времени стала для меня кем-то важным.