В тылу врага

Я чувствовала, как ее взгляд медленно скользит по мне. Это ощущение заставляло невольно ежиться и вжиматься в стул. Мы вдвоем сидим в палатке; я обрабатываю рану на ее плече. Андреа сначала не хотела соглашаться, пока я все-таки не уговорила ее. Черный китель от формы Хассенштайн лежал рядом, мы сидели друга напротив друга на складных стульях. Это и правда оказалась царапина, но мне очень хотелось позаботиться даже о такой мелочи. - Прости... - тихий голос Андреа вывел меня из задумчивости. - За что? - я не поднимаю взгляд, продолжая возиться с бинтами. - За это. Хассенштайн медленно поднимает руку и легко, почти неощутимо касается указательным пальцем моей щеки. Я замираю, чувствуя быстро нарастающий темп сердца. Мои пальцы впились в бинт, погружаясь в его мягкую ткань. Андреа все еще терпеливо ждет ответа. Недолго молчу и киваю. Аккуратно завязываю бинт на плече Хассенштайн и чуть отклоняюсь назад. - Я закончила. Гауптштурмфюрер посмотрела на плечо и опустила рукав рубашки. Она встала, надела китель, застегнула ремни и слабо склонила голову. Я смущенно отвела взгляд, и Андреа, уходя, едва ощутимо коснулась моих волос, слегка ероша. Я смотрела ей вслед с недоумением и легкой улыбкой на лице. А потом с тоской и печалью, потому что знала: сейчас офицеры допросят и потом убьют партизан. И Хассенштайн вряд ли будет стоять в стороне. Для врагов она по-прежнему оставалась чудовищем, машиной для убийства. Но со мной она становилась немного... другой? Мне хотелось сидеть в этой палатке и вспоминать, как совсем недавно она коснулась моих волос, но потом я решила, что должна видеть ее жестокой, тогда симпатия к врагу пройдет. Я надеялась, что пропадет... Как только я вышла, то остановилась и вздрогнула: раздался пистолетный выстрел, и один из партизан упал замертво. Хассенштайн стояла над ним с пистолетом, из дула которого поднималась тонкая струйка дыма. Немецкие солдаты переглядывались и перешептывались, а офицеры стояли в сторонке и с каменными лицами наблюдали. Андреа спрятала пистолет а кобуру, подошла к офицерам и бросила пару слов. Когда она обернулась, серые глаза встретились с моими и потемнели. Я шагнула назад и скрылась в палатке. Мое тело мелко дрожало. Я была напугана и не знала причину своего страха. А Андреа за весь день больше не заговорила со мной. *** Мы вернулись на базу к вечеру. Уставшие и в пыли, я и Андреа только перекинулись взглядами и разбрелись по своим кроватям. Я свалилась в бессилии как только переступила порог своей комнатушки. Голова была на удивление пуста от мыслей, и я в скором времени провалилась в сон. Меня разбудил стук в дверь. Снова. Я с трудом встала, быстро глянула в окно - темно - и открыла дверь. На пороге стоял солдат, задумчиво рассматривавший полупустую пачку сигарет, и, увидев меня, выпрямился. - Унтерштурмфюрер Бишоф, гауптштурмфюрер Хассенштайн ждет вас у себя. Я кивнула и солдат развернулся и ушел. Второй раз Андреа отрывает меня ото сна. Что ж, я ее помощник, выбора нет. У самой гримерной сердце начинает биться быстрее. Что это такое? Я заболела? Нужно показаться врачу. - Можно? - стучу о дверной косяк. Андреа поднимает глаза и кивает. - Нужно. Я осторожно вхожу, а Хассенштайн тем временем снова погружается в работу. Я робко стою в нескольких метрах от нее и переминаюсь с ноги на ногу. Андреа не проявляет никакой реакции на мое присутствие. - Гауптштурмфюрер вы хотели меня видеть? - Да. Помоги мне с теми бумагами. Она указывает левее меня, и я подхожу к столу с небольшой стопкой белоснежных скрепленных бумаг. Перевожу взгляд на часы - половина двенадцатого. Работы предстояло еще много. **** Мы сидели в полумраке. Одинокая лампочка освещала гримерную, бросая тени на все предметы вокруг. Я никогда не любила темноту и немного нервничала, да еще и в присутствии Андреа. Хассенштайн изредка закуривала и тихо выдыхала дым, погружая комнату в горьковатый аромат табака. Я решила дать глазам немного передохнуть и откинулась не спинку стула и слегка потянулась. Оборачиваюсь и смотрю в спину Андреа; та сидит ровно и недвижно. - Гауптштурмфюрер Хассенштайн... - Андреа, - перебивает она. - Зови меня просто Андреа, когда мы одни. - Хорошо, - я чуть смутилась от ее слов. - Андреа, а можно задать вам личный вопрос? - Можно. - Почему вас называют "Джокер?" Хассенштайн оборачивается и вопросительно смотрит на меня. Я чувствую огромный стыд и смущение от некорректного вопроса. - Простите, я думала, что вы знаете... - Знаю, - она почти усмехается. - Это забавная история. - Расскажите? Она чуть помолчала, щуря глаза, а затем начала рассказывать: - После захвата польской базы мы с офицерами играли в карты, когда один из выживших врагов пробрался к нам. У меня в руке была карта с джокером и я убила ей этого солдата. Вот так, - она провела указательным пальцем себе по горлу. У меня похолодели руки, и я сглотнула от напряжения. Андреа недолго смотрела на меня, потом резко выдохнула и... коротко посмеялась. Я молча смотрела на нее, жадно запоминая впервые смеющееся лицо Хассенштайн. Невольно и мои губы изогнулись в улыбке. - Это сказка, которую пустил давно кто-то из солдат. Я не стала отрицать - боятся, значит уважают. Мы недолго обменивались взглядами, а потом вернулись к работе. Смеющаяся Андреа выглядит другой, забываешь, что она хладнокровная убийца. - Ты меня боишься? Я замираю, затем поднимаю голову. Серые глаза смотрят прямо в мои, и я чувствую, как слегка подрагивают мои пальцы. Сердце забилось сильнее. - Или ненавидишь? - Андреа все еще сохраняла невозмутимый вид, но мне показалось, что она чуть-чуть взволнована. - Я... А что я? Я ее ненавижу? Было бы гораздо проще, если бы ненавидела. Боюсь ее? Да, боюсь. Но при этом хочу больше узнать о Хассенштайн, о ее прошлом, о ее настоящем, о ее мыслях, о том, что она думает обо мне. Мотаю головой и опускаю взгляд; коленки прижимаю плотно друг к другу, а на них сцепляю руки в замок. Из-за волнения и неловкости мне сложно с ней говорить, а уж тем более смотреть в ее глаза. Но, тем не менее, я нахожу в себе силы поднять взгляд. - Я вас... "Что будет, если я признаюсь, что боюсь ее?" "Что будет, если скажу, что не ненавижу?" "Что будет, если скажу, что хочу узнать больше?" Ответ я могу получить только спросив. - Ты меня... что? - Андреа смотрит внимательно, спокойно и как-то... заботливо? Кажется, что ее губы вот-вот изогнутся в улыбке, но она лишь сильнее смыкает их. - Я вас боюсь. Но и уважаю. Я думаю, что у всех есть свои причины поступать так. И тут, словно гром среди ясного дня, ко мне пришло осознание. Что-то или кто-то сделал ее такой. Андреа не могла родиться такой... жестокой. Никто таким не рождается. Тогда что случилось? Я сглатываю. Как я могла быть так слепа? Так одержима местью, что даже не думала о чувствах других людей! А Андреа? Не она виновата, что на мою деревню сбросили бомбы. Не она ведь отдала приказ о начале войны! Теперь, когда я подумала обо всем, мне стало гораздо легче смотреть в серые глаза. На лице Хассенштайн промелькнула тень удивления, когда я посмотрела прямо на нее. - А какие причины у вас? Внутри все холодеет. Я снова допустила оплошность, поддавшись эмоциям, и сказала то, чего говорить не стоило. Не удивлюсь, если Андреа разозлится. Хассенштайн молча встает и начинает расстегивать нижние пуговицы рубашки. Дойдя до середины она разводит края одежды в стороны и замирает. Я содрогаюсь от ужаса. На ее животе огромный шрам, зашитый явно наспех не очень аккуратными руками. - На спине их больше, - она усмехается и показывает на лицо. - Все это - "трофеи" с войны. Еще будучи простым солдатом СС я попала в плен к полякам. В тысяча девятьсот сороковом. Они допрашивали меня и пытали, но я ничего не знала. А перед тем, как один из них собирался убить меня, я выхватила у него нож и убила его первым. Это война. Тут нет места милосердию или доброте. Либо ты убьешь, либо убьют тебя. Глаза Хассенштайн темнеют, и лицо приобретает суровый вид. Я молчу, осмысливая ее слова. Либо ты, либо тебя. Но ведь... - Но вы не сдали тех детей! Андреа прикладывает палец к губам, говоря быть тише; я краснею и утыкаюсь взглядом в пол. - Да, и я уже сказала почему. - Это война сделала вас такой? Она слегка мотает головой и отпускает рубашку; ткань смыкается на ее животе и закрывает смуглую кожу. Я почувствовала, что сейчас не стоит больше спрашивать ее о прошлом. - Можно мне... Андреа проследила за моим взглядом и удивленно кивнула. Я отложила бумаги и встала, на ватных ногах подошла к Хассенштайн и нерешительно отодвинула ее рубашку. Мои пальцы мягко коснулись грубого рубца и медленно прошлись по его длине. У Андреа на животе появились еле заметные мурашки. Ей холодно? От Андреа веяло теплом. Под гладкой темной кожей виднелись твёрдые мышцы. Я невольно коснулась пальцем неповрежденной кожи и замерла. С губ Хассенштайн сорвался едва слышный вздох. Я отстраняюсь, прижимая руку к груди. На кончиках пальцев все еще держится ощущение чужого тепла. Взгляд Андреа застыл на мне, ее губы слегка приоткрыты, откуда жаркое дыхание доносится даже до меня, лаская лоб и щеки. Я сильнее прижимаю руку боясь, что Андреа заметит мое волнение. Хассенштайн застегивает рубашку - я замечаю, что ее пальцы плохо справляются с пуговицами - и возвращается за стол. - Элиза, давай закончим работу, - хрипловатый голос вывел меня из раздумий, и я села на стул. - Хорошо... Андреа... Краем глаза подметила, как она напряглась. А я сжала кулаки до белых костяшек - сердце в груди не унимало свой сумасшедший бег, в голове творился беспорядок. Я уже совсем не знаю, что происходит!