Порочные увлечения

За прутьями Цзян Чэн идет сам, дождавшись вечера. Забирается на иву, срезает тонкие длинные ветки и надеется, что никакой из гуляющих в потемках парочек не придет в голову устроиться тут именно сейчас. Но ему везет, и ни под деревом, ни по пути к комнате он никого не встречает. Вэй Усянь уже здесь, сидит на кровати и листает какую-то книжку, наверняка непристойную. Цзян Чэн закрывает дверь и запечатывает ее несложными заклинаниями — чтобы никто случайно не вошел и ничего не услышал. Ему самому в такой ситуации было бы не до книжки. Вэй Усянь, правда, тоже сразу отвлекся и теперь смотрит на него. — Вот. Займись делом. — Цзян Чэн кладет срезанные ветки на кровать и садится рядом, начиная обдирать листья. Веток он взял с запасом, пусть и уверен, что столько им не понадобится. Вэй Усянь придвигается ближе, тоже берет прут, по одному отрывает листья и бросает их на пол. А закончив, оглядывает его и усмехается: — Сам же готовлю орудие для своего наказания. — Он протягивает прут через кулак, проверяя, не осталось ли неровностей, потом взмахивает им, и Цзян Чэн дергается от неожиданности. Вообще, ему идет, с розгой в руках он выглядит не хуже, чем лежа под ними. Пока ходил к иве на причал, мысли были заняты тем, чтобы никому не попасться на глаза, и только теперь сквозь них прорастает возбуждение. — В твоем случае это не наказание, в прошлый раз все выяснили же. — Ну, не скажи, мне было больно. И потом еще пока зажило. Прутья — не магический предмет, раны от них затягиваются быстро, но после той порки несколько дней все-таки потребовалось. Цзян Чэн хорошо помнит, как разглядывал по вечерам рубцы на теле Вэй Усяня, постепенно бледневшие и выцветавшие, пока совсем не исчезли, будто и не было. Тогда они каждую ночь проводили вместе — слишком сладким оказалось запретное удовольствие. Да и сейчас редко расстаются. Вэй Усянь не торопится, и пока он заканчивает со вторым прутом, Цзян Чэн успевает доделать все оставшиеся. Он перекладывает получившиеся розги на стол рядом с кроватью, потом забирает ту, что до сих пор держит в руках Вэй Усянь. Глядя на него, рассекает ею воздух и видит, как в ответ темнеют внимательно наблюдающие за ним глаза и сбивается дыхание — в этот раз совсем не от страха. — Ложись. — Цзян Чэн кивает на освободившуюся кровать. — Мне раздеться? — Не полностью. Давай, как тогда. Понимающе усмехнувшись, Вэй Усянь подбирает полы одежд, спускает штаны, и у Цзян Чэна тяжелеет в паху. Становится еще труднее дождаться, пока он устроится, вытянувшись во весь рост. Поза другая, но это мало что меняет. Не снятая одежда делает происходящее более похожим на наказание, чем-то иным, нежели их обычные ночные игры. Цзян Чэн касается ладонью поясницы, сдвигает повыше плотную ткань, трогает ягодицы — сначала пальцами, потом прутом, едва касаясь, просто поглаживает и чувствует, как ожидание из досадного становится приятным. Наверное, Вэй Усяню тоже сложно терпеть: он начинает слегка поерзывать, но никак не торопит. Возможно, тоже считает, что так интереснее. Или передает ему право решать, что и как будет происходить — этот вариант нравится Цзян Чэну больше всего. Он наконец отводит прут, но все равно еще с десяток секунд не решается ударить — пока представлял, все казалось простым, а по-настоящему сделать последний шаг оказывается гораздо сложнее. Удар получается совсем слабый, и Цзян Чэн сердится на себя. Напрягшийся было Вэй Усянь снова расслабляется. — Я ничего не почувствовал, — говорит он, подняв голову с постели, но не оборачиваясь к Цзян Чэну. — Не бойся, я скажу, если что-то будет не так. Его слова одновременно и успокаивают, и злят — Цзян Чэн не думал, что его волнение настолько заметно. — Это кто тут боится?! Это не страх, ему просто непривычно, он никогда никого не порол, не знает, как и с какой силой бить. Ему не хочется причинить серьезный вред — это не наказание, даже если выглядит похоже, Вэй Усяню тоже должно понравиться. Приходится проверять и разбираться уже в процессе: стоит размахнуться чуть сильнее — и на коже все-таки остается бледная полоса; заставить себя не замедлить удар в последнюю секунду — и бледный след пересекает более яркий рубец. Цзян Чэн касается его пальцем, чтобы запомнить не только на вид, но и на ощупь. Скоро следов будет гораздо больше, но это первый, которым Цзян Чэн остается доволен. Вэй Усянь тихо бормочет что-то одобрительное и потягивается. — Сколько? — Они не оговаривали заранее, и Цзян Чэн вдруг понимает, что стоило бы. Кажется, Вэй Усянь тоже задумывается. — Двадцать? — предлагает неуверенно. — Для начала. — Тогда считай. Он удивленно оглядывается, кажется, не ожидал такого. Но когда Цзян Чэн бьет, почти сразу, не давая времени, выдыхает: — Один. — И уже не замолкает. — Знаешь, а я считал в тот раз. — Он прерывается на секунду, когда розга снова касается тела, охает. — Два. Только не вслух, конечно. Ай. — Ягодицы поджимаются, но снова расслабляются, принимая следующий удар. — Три. Во время твоего наказания, потом мне не до того было. Мммм четыре. Он болтает, но считать не забывает, поэтому Цзян Чэн не останавливает его, пусть и разговоры о том, настоящем, наказании отвлекают. После того случая слуги и шиди посудачили немного, беззлобно подразнили в первые дни — за нежелание садиться и неловкие попытки примостить больной зад, если без этого нельзя было обойтись, — и забыли. Родители и вовсе не упоминали, возможно, решив, что они усвоили урок. Тем более что по ночам они действительно стали безобразничать реже, нашлись занятия поинтереснее. Цзян Чэн понимает, что слишком задумался и теперь просто поглаживает розгой ягодицы, а Вэй Усянь наконец замолчал — видимо, от удивления. — И много насчитал? — Сорок. Много. В два раза больше того, что предложил сейчас. Цзян Чэн замахивается и снова бьет, вырывая у него короткий возмущенный вскрик и продолжение отсчета. Следы, оставленные одним прутом четче, не сливаются в сплошную красноту так быстро. Следующий раз Цзян Чэн не отводит розгу сразу, протягивает по телу, оставляя длинный след — на секунду он бледнеет, потом наливается ярким цветом. Возможно, даже закровит. Вэй Усянь крупно вздрагивает и всхлипывает, на несколько секунд позже, чем обычно, отсчитывает: — Десять. — И прежде, чем Цзян Чэн успевает снова опустить розгу, сбивчиво шепчет: — Да, так тоже хорошо. Не жалей. Значит, все-таки ему для удовольствия нужна боль, мало только действия. Это возбуждает. Цзян Чэн и сам хочет сделать ему больно, а потом, как и собирался, зализывать оставленные собственной рукой рубцы. Теперь он чередует обычные удары с более сильными — и тогда почти не сдерживается. Когда прут истрепывается, он отходит за следующим, и Вэй Уянь недовольно ворчит. Он уже отпустил себя, отвечает на каждый удар голосом и всем телом. — Четырнадцать… или тринадцать? — Двенадцать, — поправляет Цзян Чэн. — Да ну? Двенадцать было, я точно помню. — И еще раз будет, чтобы остальное не забывал. — Сурово. — Вэй Усянь смеется, прерывается только чтобы вскрикнуть от следующего удара и продолжает считать: — Тринадцать. Он ерзает все заметнее, приподнимает бедра, подставляясь под розгу — то ли случайно, то ли умышленно, Цзян Чэн не уверен. Но лежать ему явно уже неудобно. И наверняка хочется большего. — Можешь прикоснуться к себе, — разрешает он. Дожидается, пока Вэй Усянь приподнимется, опираясь на локти и колени, и добавляет: — Но тогда накину дополнительные десять ударов. — Рука Вэй Усяня замирает на полпути к члену, но спустя несколько секунд решительно обхватывает его. — Я согласен. — И даже можешь не считать, — Цзян Чэн предлагает новое послабление, все равно он сбивается, почти выкрикивает каждый раз числа. — Но это еще пять. — Он мягко проводит самым кончиком розги между ягодиц — сначала вниз, от копчика к паху, потом обратно, и Вэй Усянь прогибается еще сильнее, сначала смеется, как от щекотки, потом тихо стонет. И пытается продлить прикосновение, когда Цзян Чэн все-таки убирает розгу. — Ладно. — Значит, считать ему и правда надоело. — Какой же ты мелочный, Цзян Чэн, торгуешься, как тот старик из книжной лавки за сборник Лунъяна. — Теперь он хохочет в голос. — Еще добавить? — ласково интересуется Цзян Чэн. — Ха-ха, нет, пока хватит. Он протяжно стонет без слов, когда Цзян Чэн опускает розгу на его зад. Теперь он не торопится — отвешивает пару ударов подряд, а потом ждет, просто поглаживая прутом ягодицы, прижимает, будто примеряется, но медлит со следующим замахом, и тогда стоны становятся недовольными и требовательными. Вспоминая прошлую порку, Цзян Чэн оставляет несколько рубцов и на до сих пор белых бедрах. Ягодицы уже покраснели, полосы на них перекрещиваются, складываются в сложный узор. Они наверняка горячие и неровные, тянет потрогать их, убедиться, но лучше потом, он готов подождать еще немного. Вэй Усянь водит рукой по члену, вовсю пользуясь оплаченной лишними рубцами возможностью. Цзян Чэн тоже хочет прикоснуться к себе, но это будет отвлекать от дела. Так что он разве что иногда, когда возбуждение становится особенно острым, кладет руку на собственный член, сжимает сквозь одежду. Все еще успеется, у него большие планы на сегодня. Приходится еще раз сменить прут, но, похоже, Вэй Усянь даже не обращает внимания на его короткое отсутствие. Кажется, он вообще ничего вокруг не замечает, полностью уйдя в ощущения, прогибается и выстанывает что-то невнятное, пояс давно распустился, и полы одежды сползли к плечам, почти накрыли с головой, обнажая влажную от пота спину. Теперь, когда ему есть с чем сравнивать, Цзян Чэн верит: пока его порол отец, Вэй Усянь вел себя еще прилично, его возня тогда — ничто в сравнении с тем, как он выглядит сейчас. Цзян Чэн рад, что это он довел его до такого состояния, что ему хорошо. Ему явно остается совсем немного, когда Цзян Чэн, продолжавший мысленно отсчитывать удары, добирается до последнего. — А говорил, хватит. — Слишком сложно удержаться от язвительного комментария, когда до Вэй Усяня доходит, что все вдруг закончилось. — Мне продолжать? — Твою ж мать, Цзян Чэн, а сам ты как думаешь?! — Ну раз ты так просишь. — Его собственный голос тоже звучит хрипло, хотя он все это время молчал. Цзян Чэн усмехается и продолжает. Теперь он бьет с короткого замаха, не сильно, но быстро, подстраиваясь под ритм движения руки Вэй Усяня по члену. Проходит совсем немного времени, прежде чем тот выплескивается с криком громким и долгим и обессиленно падает на кровать. Тогда Цзян Чэн отбрасывает прут на пол и садится рядом, кладет ладонь на поясницу, ждет и пока только рассматривает выпоротые ягодицы. Одного их вида достаточно, чтобы возбуждение стало невыносимым. Пульс Вэй Усяня ощущается даже так, собственная рука подрагивает от слишком долго сдерживаемого желания. Он все-таки пробирается под полы верхней одежды, расшнуровывает завязки на штанах и прикасается к себе, в несколько торопливых резких движений доводит до разрядки. Он собирался сделать это иначе, но это не так важно, впереди еще много времени. То ли услышав его, то ли почувствовав, как дернулась до сих пор лежащая у него на спине рука Цзян Чэна, Вэй Усянь вяло шевелится, стряхивает с лица рассыпавшиеся волосы. — Это было здорово. — Голос звучит сорванно, и Цзян Чэн начинает опасаться, что завтра он не только сидеть, но и говорить будет с трудом. — Ты тоже? — Да. Но еще не все. Хочется лечь рядом, но он все-таки поднимается и начинает раздеваться. Вэй Усянь, не вставая, поворачивает к нему голову, в его глазах разгорается все более заметный интерес. — Мне что-нибудь сделать? — спрашивает он, когда Цзян Чэн забирается к нему на кровать и помогает стянуть смятую одежду. — Пока просто полежи спокойно. Цзян Чэн наконец касается горячих ягодиц, осторожно трогает пальцами и почти сразу — языком. Рубцы и мелкие ссадины солоноватые, как он и представлял, и облизывать их приятно. Вэй Усянь не дергается и не отвлекает, как будто первое время даже задерживает дыхание, но потом опять начинает болтать. — Значит, тебе понравилось, когда я в прошлый раз так делал? — От его хриплого голоса по спине бегут мурашки. Цзян Чэн помнит, как ощущался язык Вэй Усяня на свежих саднящих рубцах, как сам стонал от облегчения и нарастающего желания. Он хочет того же для Вэй Усяня, но действует иначе: слизывает кровь с царапин, гладит вспухшие полосы пальцами — то мягко, неощутимо, то надавливая сильнее, почти царапая — и только после широко проводит языком. Он чередует удовольствие с болью, но Вэй Усянь не возражает — подставляется, стонет, ерзает. Цзян Чэн позволяет кончику языка попасть в ложбинку между ягодиц, пощекотать, и Вэй Усянь захлебывается воздухом и замирает. А потом осторожно подается ему навстречу. И тогда Цзян Чэн ненадолго останавливается. — Можешь приподняться? — спрашивает он, проводит между ягодиц теперь уже пальцем. Встает Вэй Усянь медленно, приглушенно охает и пытается потрогать зад, но Цзян Чэн перехватывает его руку и возвращает обратно. — Там все совсем ужасно, да? — Не хуже, чем в прошлый раз. — Ну разве что немного. — Мне вот нравится. — Да тебе конечно, — тянет он, но голос звучит довольно. Он снова складывает руки перед собой, опуская на них голову. Прогнувшись и высоко отставив выпоротый зад, он смотрится еще лучше, и Цзян Чэн думает, что правильно сделал, решив не терпеть — иначе вряд ли бы его хватило надолго. Теперь возбуждение приходит медленнее, не выбивает из головы все мысли, оно еще нескоро достигнет пика, хотя уже постепенно нарастает. В самый раз для того, что он собирается делать. Судя по нетерпению Вэй Усяня, тут он его немного опережает. Цзян Чэн несильно кусает его за ягодицу, и он дергается от неожиданности и смеется. Ничего, скоро перестанет. Цзян Чэн облизывает еще несколько самых ярких рубцов, торопливее, чем собирался, все ближе подбираясь к входу. А потом раздвигает ягодицы ладонями и трогает языком сжатое отверстие. Пусть они и не обрезанные рукава, но книжки с соответствующими картинками нашли — просто чтобы понять, не упускают ли они по незнанию чего интересного. Оказалось — да, и многое. Наверное, и до порки они бы добрались раньше, если бы не отвлеклись на проверку того, что вычитали в тех книжках. Но Цзян Чэн не жалеет. Такое там тоже было. Пока разглядывал картинки, это казалось странным, почти неприятным, но на практике не так уж плохо — кожа, как кожа, разве что запах более терпкий. И уж точно лучше, чем сосать член — это Вэй Усяню нравится такое, вечно он тянет в рот все подряд. Цзян Чэн толкается языком глубже, Вэй Усянь всхлипывает и слабо дергается. Да, гораздо лучше. Цзян Чэн продолжает вылизывать и растягивать его языком, добиваясь все более громких стонов, и только потом заменяет язык пальцами. Внутри горячо и влажно от слюны, пальцы входят сразу глубоко, и Вэй Усянь вскидывается и пытается зажаться, но, похоже, с расслабленным телом это оказывается непросто, он укладывается обратно и дальше только возмущается, пока Цзян Чэн подготавливает его к проникновению так, как описывалось в книжке. — Будь со мной нежнее, это же мой первый раз! — А ты со мной был нежным в мой первый раз? — Я старался! — Плохо старался. — Пальцы — это так, ими серьезной боли не причинишь, что бы Вэй Усянь не говорил. А вот удовольствие доставить можно. Цзян Чэн поворачивает руку, не с первой попытки, но находит в глубине небольшое уплотнение и проводит по нему, надавливая сильнее. — Все равно завтра сесть не сможешь, тогда какая разница. — Ну спасибо. И все-таки выбранная тактика работает: он перестает болтать и теперь только довольно стонет, горячая плоть обхватывает пальцы, пульсирует, и, положив руку на его член, Цзян Чэн убеждается, что ему все нравится. Когда он входит, Вэй Усянь низко опускает голову и зажимается так, словно пытается вытолкнуть его из себя. Цзян Чэн гладит его по сведенным лопаткам, немного ждет и усиливает напор, проникая глубже. Это пройдет, скоро станет хорошо — он по себе знает. Пальцы вытянутых рук крепко стискивают ткань оставшейся на кровати одежды, и Цзян Чэн хочет дотронуться до них, провести дальше по жилистым запястьям и сильным предплечьям. Он наконец входит на всю длину, наваливается, почти укладываясь сверху, и все-таки опускает ладонь поверх руки Вэй Усяня, ласково касается побелевших от напряжения костяшек. — И чего ты ждешь? — доносится из-под волос насмешливый голос. — Ну и как с тобой быть нежным, когда ты такой засранец? — Цзян Чэн слегка подается назад и снова толкается в глубину. — А ты попробуй. Движения с каждым разом резче и размашистее, тело впускает все легче. Вэй Усянь под ним вскрикивает и смеется, он тянется рукой к своему члену, но Цзян Чэн успевает раньше, проводит и сжимает так, как, он знает, тому нравится больше всего. Ему хочется не только слышать его, но и видеть — приоткрытый рот, зажмуренные глаза и сведенные брови. Запоздало приходит мысль, плакал ли он в этот раз во время порки, Цзян Чэн сразу не обратил внимания, а теперь, наверное, уже и не проверишь. Но он не останавливается, не отпускает себя до того, как Вэй Усянь сжимает его так, что, кажется, не пошевелиться, почти воет, и пальцы заливает горячим и вязким, и только тогда выплескивается сам. И сразу выходит, разворачивает Вэй Усяня к себе и целует — пока не опомнился и не начал болтать ерунду. Он отвечает непривычно мягко, расслабленно, хорошо. Так тоже иногда бывает, и Цзян Чэн привык ценить и такие моменты. Позже Вэй Усянь забирается сверху, он тяжелый и лежать под ним жарко, но Цзян Чэну все равно нравится. Часто он уходит после — чтобы спать у себя подольше, к его опозданиям все привыкли, — но сегодня, похоже, решил остаться. Да и куда он сейчас пойдет, если так подумать. — Завтра утром разбужу рано, — предупреждает Цзян Чэн, но обхватывает его руками за талию, совсем не собираясь отпускать. — Надо будет еще ветки убрать. Да и тебя в порядок привести, у меня еще осталась та мазь. — Тогда намажь сейчас. — Сейчас мне неохота вставать. Спи давай. — Жестокий ты человек, Цзян Чэн. — Но тебе же это нравится. — Нравится. — Вэй Усянь утыкается носом в шею и щекочет дыханием. Он тоже кажется сонным и усталым, а значит, заснет быстро. Цзян Чэн как раз собирается потушить свет, но он успевает раньше — щелкает пальцами, гася все лампы разом, и наступает темнота. — Спокойной ночи. — И тебе. В комнате становится тихо.