Порочные увлечения

После дождливых дней наконец выглядывает солнце, и они со всеми шиди сбегают с тренировочного поля на озера — нырять, дурачиться и собирать лотосы. А на обратном пути заворачивают в небольшую деревушку, где делают самое вкусное вино. Говорят, Улыбка Императора лучше, но где ее здесь возьмешь, Вэй Усянь не пробовал, и местное вино его полностью устраивает. Они скоро уедут в Гусу. Уже все решено, выбран день, когда они отправятся, и как будто все время вдруг оказывается занято сборами. Развлечься, как сегодня, удается нечасто, поэтому они не торопятся в Пристань Лотоса до самого вечера — раз не поймали сразу, лучше от души воспользоваться неожиданной свободой. Но им продолжает везти, и на пути домой они тоже не встречают никаких преград. Шиди разбредаются, а Вэй Усянь, не заходя к себе, сразу сворачивает в комнату Цзян Чэна. Слишком хороший день, чтобы просто лечь спать. Они обнимаются, едва закрыв дверь — пока были с шиди, приходилось сдерживаться, но наедине можно дать себе волю, и они целуются, трогают друг друга под одеждой, изголодавшись по прикосновениям. Цзян Чэн тянет его за спутанные, кое-как собранные в хвост волосы, а Вэй Усянь с силой проводит короткими ногтями вдоль его позвоночника и тихо вздыхает, когда губы касаются шеи. Сейчас бы продолжить, но весь день он ловил на себе задумчивый взгляд Цзян Чэна и знает, чего тот хочет. И тоже не против: вряд ли у них будет такая возможность в чужом ордене. — Теперь пойдешь за прутьями, да? — Нет уж, твоя очередь. Я в прошлый раз, когда возвращался, чуть не наткнулся на матушку, еле успел свернуть в коридор. Что бы я ей сказал? — Что сам наказываешь меня. — Вэй Усянь смеется. — Она бы одобрила. — Она бы не поверила. Так что иди за прутьями. Он пойдет, конечно, просто хочет подразнить еще немного. Подсаживается рядом на кровать, придвигается совсем близко. — И сколько же прутьев ты хочешь, чтобы я принес? — тянет он насмешливо, поглаживая его бедро. И Цзян Чэн все-таки взрывается. — Да на тебя и сотни мало будет! Зачем ты опять потащил нас в тот курятник? Да еще и подписался на заборе — как будто и без того непонятно, кто мог до такого додуматься? — Просто так. Чтобы им было что вспомнить, пока нас не будет. — Цзян Чэн качает головой, но как будто уже с меньшим осуждением. — А сколько понадобится тебе? Ты тоже в этом участвовал, тебе было так же весело, как мне. — Вэй Усянь улыбается. Рука скользит по бедру выше, но прежде, чем успевает добраться до паха, Цзян Чэн останавливает ее, прижав сверху своей. — Может, тебя тоже стоит высечь? Цзян Чэн молчит, словно не находя слов, потом медленно выдыхает, задумчиво покусывает губу, как всегда, когда принимает решение. Вэй Усянь внимательно наблюдает за тем, как меняется выражение его лица, ищет в нем подсказки. Он и раньше замечал: иногда казалось, будто Цзян Чэну тоже хочется, но он ни разу не говорил об этом — непонятно, почему. Хоть бы намекнул, и Вэй Усянь не отказал бы ему. Цзян Чэн уже порол его несколько раз, и это было больно и хорошо, и совсем не стыдно — ничего общего с наказанием. Вэй Усянь хочет поделиться с ним этим странным удовольствием, если он позволит. А еще ему интересно, что чувствует Цзян Чэн, раз за разом опуская розгу на его зад, почему ему это нравится. — Так как, для тебя нести или нет? — Да неси уже! — Он несильно шлепает по лежащей на бедре руке, голос звучит с привычным раздражением — он согласен. — Скоро вернусь! — Вэй Усянь вскакивает с кровати, направляется к двери и, оглянувшись, добавляет: — А ты пока думай о своем плохом поведении! Не краснеет Цзян Чэн, кажется, только потому что дальше уже некуда. Вэй Усянь громко хохочет, выбегая из комнаты, пока тот не кинул чем-нибудь вслед, и едва не сбивает с ног проходившую по коридору служанку. Достаточно улыбки и нескольких приятных слов, чтобы она даже не начала сердиться. Никого в Пристани Лотоса не удивляет, что они с Цзян Чэном проводят много времени вместе, остаются ночевать друг у друга в комнатах или уплывают на полдня вдвоем. Никто даже не заметил, когда это перестало быть просто детскими забавами. Иногда он думает, что было бы, узнай госпожа Юй и дядя Цзян о том, чем они с Цзян Чэном занимаются. Снова бы наказали, как в прошлый раз, а то и серьезнее? От этих мыслей тревожно и жарко. Или сразу попытались бы разлучить? И это уже гораздо хуже и страшнее: разойтись они уже вряд ли смогут, сплелись слишком тесно, иногда кажется так, что не разделить. И даже розги теперь связаны с удовольствием и Цзян Чэном, Вэй Усянь не уверен, что сумеет когда-либо относиться к этому иначе. Сидя на иве и срезая с нее прутья, он не может перестать представлять, как совсем скоро они будут обжигать его зад. Или оставлять яркие красные полосы на светлой коже Цзян Чэна — во время наказания смотрелось красиво. Вэй Усянь тяжело вздыхает, заталкивает ветки в мешочек цянькунь и спрыгивает с дерева, надеясь, что стоящий член не очень заметно приподнимает одежду. Когда он возвращается в комнату, Цзян Чэн сидит на прежнем месте, словно не вставал вовсе, оглядывает его, видимо, пытаясь найти прутья. Подмигнув ему, Вэй Усянь вытягивает большой пучок из мешочка. — Ты что, вот так их носишь? — Конечно. Не знаю, почему ты не делаешь то же самое. И красться по коридорам не придется. — Мог бы раньше сказать! — Ну мало ли, я думал, тебя заводит риск. Он смеется, а Цзян Чэн возмущенно подгребает к себе половину веток и начинает яростно обрывать листья, кажется, торопясь приблизить момент, когда сможет отыграться. А раньше бы просто подрались… Так, как теперь, гораздо лучше. Вэй Усянь запечатывает дверь и садится рядом с Цзян Чэном, тоже принимается за дело. Им ни разу не понадобилось столько прутьев, можно срезать и меньше, но то, что они есть, заставляет поджиматься пальцы на ногах и чувствовать пробегающий по спине тревожный холодок от мысли, как будет выглядеть задница после такого количества ударов. Наверное, и не сразу встанешь. Но это бы вряд ли уже принесло удовольствие, поэтому об этом Вэй Усянь предпочитает просто фантазировать, не собираясь пробовать всерьез. — Я слышал, что в Облачных Глубинах есть целая стена правил, а за их нарушения наказывают, — говорит вдруг Цзян Чэн и усмехается, покачивая прутом. — Вот ты хоть одно знаешь? Подозреваю, что нет. — Он резко опускает прут, свист воздуха под ним звучит многообещающе. — Но ведь наказывают не так? — Кто их знает. — Усмешка Цзян Чэна становится еще более недоброй, и Вэй Усянь нервно передергивает плечами. Наверняка это он так мстит. — Надеюсь, что все-таки по-другому. Вряд ли они будут пороть наследников кланов, как простых мальчишек. — Не уверен. Но ты продолжай надеяться. С листьями они разбираются быстро, а потом смотрят друг на друга: раньше всегда было понятно, что дальше, а теперь оба не знают, с чего начать. — Раз я принес прутья, будет справедливо, если тебе достанется первым. В тот раз он тоже был первым. Возможно, Цзян Чэн тоже вспоминает об этом — он кивает и встает на ноги, оглядывается по сторонам. — Разденешься? — просит Вэй Усянь. — Чтобы я мог видеть всего тебя. Цзян Чэну нравится пороть его одетым, как будто это игра в наказание. Вэй Усяню все равно, ощущения в любом случае те же, но на Цзян Чэна ему хочется смотреть. Пока тот снимает и складывает верхнее ханьфу, Вэй Усянь определяется с местом, а потом просто разглядывает Цзян Чэна — он красивый и любоваться на него всегда приятно. Почувствовав его взгляд, тот чуть замедляется, будто давая время рассмотреть себя, потом, отложив одежду, поворачивается к нему. Его возбужденный член стоит бесстыдно и откровенно, и Вэй Усянь тяжело сглатывает густую слюну, вытирает о штаны влажные ладони. — Вот туда. — Вэй Усянь кивает на низкий столик в центре комнаты. Он не уточняет, как именно, им обоим и так понятно. Стоя к нему спиной, Цзян Чэн опускается на колени, слегка прогнувшись, упирается локтями в столешницу. Теперь, когда на нем нет одежды, подготовка к порке выглядит гораздо более непристойной, волнующей. Только сделав несколько шагов вперед, Вэй Усянь вспоминает, что не взял розгу, и возвращается за ней. — Я осторожно, — обещает он, оглядывая выступающие позвонки и ямочки на пояснице. После целого дня на солнце и без того загорелые плечи взялись легкой краснотой, и по сравнению с ними ягодицы кажутся еще белее. — Нет. Сделай так же, как я тебе. Сам он бьет сильно, оставляет рубцы, которые потом заживают несколько дней. Вэй Усяню нравится, но он не уверен, понравится ли это Цзян Чэну. Поэтому он сдерживает замах, прочерчивая на бледной коже неяркие розовые полосы. Цзян Чэн молчит, и еще несколько ударов спустя Вэй Усянь вздыхает и отводит розгу. Он знает, что тот может вытерпеть и не такое, но хочет, чтобы он не терпел, а получал удовольствие. — Не молчи. Я же так не могу понять, правильно делаю или нет. — Правильно. Это тоже не помогает: его голос звучит, как обычно, разве что отвечает он не сразу. Вэй Усянь проводит прутом между ягодиц, как будто лаская, и по ним пробегают мурашки. — А тебе нравится? — Он продолжает вести прутом выше, по копчику и вдоль позвоночника. Цзян Чэн передергивает плечами. — Не знаю, — наконец говорит он. — Я пока не понял. Это ожидаемо, что можно понять так быстро? Но Вэй Усяню все равно кажется, что с ним надо по-другому. Он бьет еще раз, а потом спрашивает: — Тогда, во время наказания, что ты чувствовал? — Что? Думаешь, я помню? — Цзян Чэн возмущается, и так ему гораздо сложнее держать под контролем и другие эмоции: от следующего неожиданного удара он охает и чуть было не тянется потереть зад, но тут же крепче цепляется предательской рукой за стол. — Наверняка. Я же помню. — Вэй Усянь снова принимается гладить его розгой, едва касаясь, выводить причудливые узоры, и Цзян Чэн нетерпеливо ерзает. Это уже реакция, Вэй Усяню нравится — и он оставляет на ягодицах еще один след. — Ничего особенного не чувствовал, старался терпеть молча. — Но сейчас он не молчит, от следующего удара дергается и приглушенно ругается. — Вот что ты пристал? — Хочу понять, что с тобой делать, — честно признается Вэй Усянь и снова хлопает прутом по заднице, потому что так и не разобрался. Цзян Чэн реагирует, но это не очень-то похоже на возбуждение. Хотя тут тоже не угадаешь. И Вэй Усянь чередует поглаживания со слабыми ударами — скорее возбуждающая игра, чем порка, этим в любом случае ничего не испортишь. Кажется, Цзян Чэн воспринимает это так же: без необходимости что-то терпеть, он расслабляется, начинает тихо постанывать. И не перестает, даже когда удары становятся ощутимее. — Я помню, что ты на меня смотрел, — говорит он вдруг. — Даже не видя, как будто чувствовал. Ты ведь смотрел? — Голос звучал бы обвиняюще, если бы не сбившееся дыхание и поза, в которой он сейчас находится. — Конечно! Тебе очень шло. — Тогда рубцы были ярче и отчетливее, а сам Вэй Усянь со страхом ждал, когда подойдет его очередь. И все равно не мог оторваться, не представлять, что бы он хотел сделать с Цзян Чэном. — И сейчас идет. — Ему все-таки не удается сдержаться, и он присаживается рядом, гладит порозовевшие горячие ягодицы. Надо было уложить его на кровать, так было бы удобнее трогать, шептать ему на ухо непристойности. — Да что ты за человек такой! Не отвлекайся. — Цзян Чэн ерзает, пытаясь спихнуть с себя его руку, и на миг Вэй Усяню хочется сразу перейти к продолжению, засунуть в него сначала пальцы, а после и член. Слишком рано. Так что вместо этого он прихлопывает по вихляющему заду ладонью. Цзян Чэн дергается еще сердитее, но встать не пытается, и Вэй Усянь шлепает его еще раз. — Смотри, потом будет моя очередь, всыплю так, что до самого отъезда сидеть не сможешь! — Отличная идея! — Вэй Усянь все-таки касается сомкнутого входа, забирается рукой ниже, убеждаясь и в без того очевидном: Цзян Чэну нравится то, что он с ним делает. — Тогда нет. — Цзян Чэн сводит бедра, сжимая ладонь между ними, и Вэй Усянь ненадолго откладывает розгу, чтобы освободить вторую руку, и продолжает ласкать его. Кажется, ему все-таки не понять: трогать обнаженное тело ладонями намного приятнее, чем прутом. — Буду тянуть так же, как ты сейчас! А вот это уже серьезная угроза. — Цзян Чэн, я всегда тебе говорил, что ты слишком жесток и злопамятен! — Вэй Усянь смеется, но руки убирает — с него станется, Цзян Чэн умеет дразнить, распаляя все сильнее и не давая дойти до конца. Правда, это если его довести, в других ситуациях у него самого не хватает терпения. — Сейчас, только прут поменяю. Злить его сегодня Вэй Усянь не хочет, разве что чуть-чуть. Только теперь он замечает, как липнет к спине влажная от пота одежда, но не тратит время на то, чтобы снять ее, сразу возвращается. Следы свежая розга оставляет ярче, жалит больнее. От ее прикосновения ягодицы коротко сжимаются и расслабляются снова, до следующего удара. После того, как Цзян Чэн перестает молчать и сдерживаться, окончательно исчезает беспокойство, что он только терпит, и Вэй Усянь щедро добавляет новых рубцов поверх тех, что уже украшают его тело. Выглядит не так, как запомнилось, но он и не пытается повторить. «Я возбудился от того, что пороли тебя», — вспоминается вдруг, и одновременно со следующим ударом Вэй Усянь начинает говорить: — А насчет того, чтобы сидеть не смог, я не против. — Цзян Чэн удивленно замолкает, но в следующий раз стонет громче. — Вижу, ты тоже за. — Ему нравится говорить с Цзян Чэном во время порки, даже если тот не всегда отвечает, отмерять удары вместе со словами. — В этот раз будешь пороть, зная, что я чувствую. — Цзян Чэн дергается, короткий стон обрывается всхлипом. И, кажется, Вэй Усянь начинает понимать, что он в этом находит: добиваться такой реакции, когда отвечают искренне, всем телом, по-настоящему заводит. Ему хочется еще. Он прижимает розгу к подрагивающим бедрам, проводит, намечая место, и, резко замахнувшись, бьет. — Можешь, наверное, даже оставить такие же отметки, если запомнишь, где они. — От двух ударов подряд, один к одному, Цзян Чэн тихо воет, прижимается к столу. Но почти сразу поднимается, принимая прежнюю позу. — Я уже повторял те, которые оставались у тебя после наказания. Вот их я помню хорошо. — Его голос звучит невнятно, прерывается стонами и вздохами, и Вэй Усянь чувствует, как у него начинает гореть лицо — пороть и одновременно выслушивать про себя такое, оказывается трудной задачей, слишком бесстыдно и откровенно звучат его слова. Вэй Усянь вытирает лоб свободной рукой, прислушивается к своим ощущениям, сравнивает с тем, что видит — рубцов уже достаточно, если Цзян Чэн захочет повторить, можно будет оставить больше, бить сильнее, но пока хватит. Разве что… — Еще пять, — предупреждает он, вспомнив их первый раз с Цзян Чэном: — Считай. Его плечи напрягаются, как будто он собирается оглянуться, но розга впивается в тело, и он шумно выдыхает и произносит: — Один. — Ты хотел что-то сказать? — уточняет на всякий случай Вэй Усянь и бьет, не дожидаясь ответа. — Два. Нет. Продолжай. — Его голос звучит глухо, слова падают тяжело, как камни. Теперь он лежит ровно и когда как будто чуть подается навстречу следующему замаху, Вэй Усяню кажется — померещилось. — Три. Все-таки не мерещится: под четвертый удар он тоже подставляется коротким рывком, отмечает его еще одним словом-камнем и длинно стонет после. И если Вэй Усянь хоть немного успел узнать Цзян Чэна с такой стороны, это означает, что сейчас ему очень хорошо. В последний раз он бьет сильнее, чем когда-либо до этого, жалея, что не додумался до счета раньше, и продолжает смотреть на наливающийся краснотой рубец даже после того, как прозвучало последнее «Пять» и стало тихо. — Все, — выдыхает он наконец и снова тянется стереть со лба пот, замечает, как дрожат ноги и тянет в паху от того, насколько уже хочется кончить. Цзян Чэн поднимается сразу, разворачивается к нему и все-таки трет зад, но член у него стоит только так. — Твоя очередь. — Судя по тому, как он усмехается, замышляет что-то. Наверное, все-таки стоило сначала довести дело до конца, они бы еще успели на второй заход, но что уж теперь. — Говоришь, так, чтобы сидеть не смог? От предвкушения внизу живота становится жарко, совсем невыносимо. — Не уверен, что меня сейчас так надолго хватит. — А вот и посмотрим. — Цзян Чэн оглядывает его и командует: — Тоже раздевайся. Раздевается Вэй Усянь очень быстро, разбрасывая сдернутые вещи вокруг — к тому времени, когда Цзян Чэн возвращается с розгой, он как раз заканчивает. Он почти падает на колени и нагибается над столом, прижимаясь к нему грудью и высоко отставляя зад. — Этот ученик готов принять заслуженное наказание, — частит он торопливо первое пришедшее в голову, и Цзян Чэн позади него шумно выдыхает. — Издеваешься? — Нет. Правда, не могу уже терпеть. Прут хлестко проходится через обе ягодицы, и Вэй Усянь вскрикивает — распаленное долгим ожиданием и поркой Цзян Чэна тело реагирует сильнее, чем обычно. — Как-то ты быстро, — насмешливо говорит Цзян Чэн и бьет снова. Край стола слегка скрипит под пальцами, так сильно он хватается за него, полированное дерево липнет к влажной от испарины груди. — Похоже, действительно не хватит. — Услышав свист розги, Вэй Усянь подставляется под удар и громко всхлипывает. Уже хочется прикоснуться к себе, но вряд ли Цзян Чэн позволит так скоро. — Не дергайся! И раздвинь ноги шире! — приказывает он, и от его тона хочется подчиняться быстро и бездумно. Цзян Чэн бьет сильно, с оттягом — обычно приберегает такие удары на потом, но тут то ли принял в расчет состояние Вэй Усяня, то ли сам торопится получить все сразу. — Скажешь, если будет слишком. Это не слишком — это так, как надо. Вэй Усянь чувствует себя очень открытым и очень возбужденным, с каждым новым всплеском обжигающей боли и такого же острого наслаждения кричит все отчаяннее, понимая, что долго уже не продержится. Он изливается спустя какой-то десяток ударов — и стонет от досады: все закончилось слишком быстро, Цзян Чэн недополучил своего удовольствия от того, что ему по-настоящему нравится. Сквозь вязкую расслабленность он чувствует, как Цзян Чэн опускается на колени позади него, гладит по спине. — Полежи так еще немного, ладно? — хрипло просит он — и это меньшее из того, что Вэй Усянь может для него сделать. Пальцы проникают внутрь. Цзян Чэну явно нечем было их смазать, разве что слюной смочил, но их всего два, и вводит он их медленно, это не приносит дискомфорта. Цзян Чэн тихо стонет, и Вэй Усянь догадывается, что второй рукой он делает что-то для себя, но не пытается обернуться, чтобы не помешать ему. Спустя еще несколько отрывистых стонов, пальцы последним рывком входят на всю длину, а на поясницу выплескивается горячее семя, стекает по ягодицам, пощипывая свежие ссадины. А потом Цзян Чэн вынимает из него пальцы, проводит ладонью, размазывая свое семя по его заднице. — Сидеть сможешь, — говорит он, и Вэй Усянь тихо смеется. Вставать неохота, а садиться сейчас, несмотря на его слова, кажется, рано, и Вэй Усянь лежит на столе, дожидаясь, пока Цзян Чэн поднимет его. Но тот не торопится: отходит ненадолго, а вернувшись, обтирает, мягко касаясь выпоротой задницы влажной тряпицей, без напоминания смазывает рубцы заживляющей мазью. — Хорошо лежишь, — сообщает Цзян Чэн уже откуда-то со стороны кровати. — Мне нравится. — Да ну тебя. Окончательно убедившись, что тащить его он сегодня не собирается, Вэй Усянь неохотно поднимается и сам идет к нему. Устраиваться на постели, как всегда после порки, приходится дольше и осторожнее, стараясь лишний раз не беспокоить пострадавшие места. — Ты не думал, что будет, если кто-то узнает? — спрашивает Вэй Усянь, наконец улегшись и обхватив руками Цзян Чэна. — Думал, конечно. — И что? — До этого не беспокоился, а теперь, сам начав этот разговор, вдруг боится услышать ответ. — Мать убьет. — Цзян Чэн вздыхает. — Тебя. А если попадемся в Облачных Глубинах — обоих, чтобы больше не позорили семью. — Значит, надо не попадаться. — Он не предлагает ничего не делать и не говорит о возможном расставании, и это успокаивает. — А ты в этом сомневался? — Вэй Усянь пытается потискать его за зад, но Цзян Чэн перехватывает его руку и возвращает обратно к себе на талию. — И я все еще считаю, что у тебя будут проблемы из-за их правил. — Только у меня? — Да, если ты меня ни во что не втянешь. — Могу и не втягивать, если не хочешь. — Он трется носом о шею Цзян Чэна, и тот фыркает, наконец переставая быть таким серьезным. — Нет уж. Если куда полезешь, хотя бы предупреждай. — Договорились. Правила Гусу Лань беспокоят Вэй Усяня гораздо меньше, он не видит смысла думать о них сейчас. И они с Цзян Чэном долго возятся, прежде чем заснуть, больше не тратя время на разговоры.