Порочные увлечения

Наказания в Облачных Глубинах все-таки оказываются не такими, как опасался Вэй Усянь, и как ему то и дело намекал Цзян Чэн, пусть сам об этом знал не больше него. Намекал бы и дальше, если бы Вэй Усянь не нарвался уже в первый день и не выяснил все на собственном опыте. Можно подумать, переписывание правил способно как-то на него повлиять. Порка, правда, тоже бы не помогла, так что пусть уж лучше переписывает. Учиться в Гусу Лань скучно, но не сложно, а привычных развлечений, которыми были заполнены дни в Пристани Лотоса, нет. Так что времени у них с Вэй Усянем остается слишком много, чтобы вести себя пристойно. Иногда даже кажется, и не нужно: пока никто вокруг ни о чем не догадывается, все в порядке. А на людях они ничем неприличным не занимаются, хотя Цзян Чэну то и дело приходится отцеплять от себя виснущего на плечах Вэй Усяня, представления которого о морали всегда были более размытыми. Ему-то что, облапит и пойдет дальше, а Цзян Чэну потом снова бороться с неуместным возбуждением. Только отдельная комната и выручает. Ожидая Вэй Усяня, Цзян Чэн лениво водит ладонью по члену, представляя всякое; стоило, конечно, дождаться, но сидит тот в библиотеке давно и, возможно, будет сидеть еще долго, а Цзян Чэну скучно уже сейчас. Наверное, все-таки лучше бы его выпороли: один раз потерпел бы, зато теперь не пропадал бы так долго каждый день. Невольно вспоминается, как его порол отец: напряженная поза, рубцы на ягодицах, дергающихся от все новых ударов. Мысли плавно перетекают к другим моментам, более приятным для них обоих: когда Вэй Усянь ложился под розги уже добровольно, подавался навстречу их обжигающим прикосновениям, вскрикивал то приглушенно, то громко и протяжно. Цзян Чэн выдыхает, зажмуривается, и воображаемые картинки становятся ярче, почти осязаемыми. Кажется, еще немного, — и можно будет коснуться ссадин от прутьев, почувствовать на языке их солоноватый привкус. Он крепче смыкает пальцы на члене, начинает двигать рукой быстрее. — Думал о чем-то хорошем? — тянет насмешливый голос совсем рядом, и Цзян Чэн от неожиданности распахивает глаза и чуть не вскакивает с кровати, пытаясь прикрыться, прежде чем понимает, чей это голос. Вэй Усянь подобрался совсем незаметно, и Цзян Чэн злится на себя за невнимательность: вряд ли кто-то посторонний вошел бы сюда без предупреждения, но все равно нельзя быть таким беспечным. — Да чтоб тебя. Зачем подкрадываешься? — Цзян Чэн все-таки поправляет одежду и садится. — О хорошем, конечно! Представлял, насколько было бы лучше, если бы тебя выпороли, а не отправили в библиотеку. Вэй Усянь только смеется. Вот что это за наказание, если он приходит после него такой довольный? — Ну уж нет. Я предпочитаю, чтобы это делал ты. Цзян Чэн тоже предпочитает делать это сам. Как и многое другое. Вэй Усянь забирается к нему на колени, сжимая их бедрами, и закидывает руки ему на плечи. В первый момент Цзян Чэн собирается его спихнуть, напомнить, что если их увидят, возникнут ненужные подозрения. Но потом вспоминает, что сейчас они одни, дверь и окно закрыты, — и передумывает. Вместо этого он обнимает Вэй Усяня за талию, притягивает еще ближе к себе. — Ты правда хочешь меня выпороть? — шепчет Вэй Усянь ему на ухо, и по спине пробегают мурашки. На самом деле, Цзян Чэн не думал: в Облачных Глубинах это сложнее сделать незаметно, они даже любятся как можно тише и по ночам, чтобы никто проходящий мимо не услышал. А талисман использовать рискованно, еще неизвестно, как он тут сработает и не привлечет ли еще больше внимания. Но отказаться, когда Вэй Усянь сам предлагает, всегда было трудно, а после того, что так живо представлялось совсем недавно, — почти невозможно. Так что да, теперь он хочет. Цзян Чэн сдвигает ладони ниже, мнет ягодицы льнущего к нему Вэй Усяня. — Было бы еще чем… — Деревья в Облачных Глубинах, конечно, есть, но Цзян Чэн сильно сомневается, что обрывать их на розги — хорошая идея. Вэй Усянь нетерпеливо ерзает, приподнимается, чтобы Цзян Чэну было удобнее его трогать. — Хотя… Сейчас, подожди. Мысль приходит неожиданно, и Цзян Чэн осторожно ссаживает его с себя и сразу тянет вниз, пытаясь уложить поперек коленей. Что он хочет сделать, тот понимает не сразу, но, сообразив, позволяет себя нагнуть, возится, устраиваясь. Цзян Чэн кладет руку ему на поясницу, хлопает несколько раз чуть пониже, пока просто примеряясь, пытаясь понять, как лучше. Даже через несколько слоев ткани зад удобно ложится под ладонь, а Вэй Усянь тяжелый и теплый, и держать его приятно. Он тоже не возражает, только ворчит, когда Цзян Чэн, стащив с него почти до середины бедер штаны, закидывает полы верхней одежды ему на спину, чтобы не мешались. — Как маленького. — А какой ты еще, раз до сих пор продолжаешь задирать Лань Ванцзи? — Цзян Чэн замахивается и шлепает его по левой ягодице. И сразу бьет еще раз по тому же месту, добавляет: — И Лань Цижэня. — Ладонь касается голого тела звонко и громко, ненадолго приминает упругие мышцы. Вэй Усянь приподнимает голову и пытается оглянуться. — А что с ними еще делать, раз они такие серьезные? — Он смеется, но осекается, когда Цзян Чэн шлепает его уже по другой ягодице, оставляя отпечаток ладони на нетронутой коже. — Так ведь слабо совсем получается. Никакое это не наказание. — Получше твоего переписывания правил. — Тут не спорю. — Слабо или нет, но Вэй Усянь, похоже, решил довольствоваться имеющимся, и навстречу новому удару уже подается сам, сбивая с ритма. Поэтому в следующий раз Цзян Чэн, замахнувшись, не опускает руку, получая в ответ разочарованный стон. — Лежи спокойно, — предупреждает он и отвешивает еще несколько шлепков. — Ну и розог здесь все равно нет, а лазить за ними по деревьям в Облачных Глубинах я не собираюсь. — Я бы мог залезть. — Вэй Усянь вздрагивает каждый раз, когда ладонь впечатывается в тело, но голос пока еще звучит достаточно ровно, так и не скажешь, что лежит голым задом кверху. — Да уж конечно, тебе бесстыдства хватит. — Еще есть ремень, — подсказывает Вэй Усянь. — Им тоже можно. — Можно, — соглашается Цзян Чэн. — Потом. — Он заносит руку невысоко, но опускает с большей силой, чем раньше, задерживает, давая прочувствовать, и Вэй Усянь дергается и сдавленно выдыхает. Значит, все-таки не настолько слабо. — И чтобы ни звука, — предупреждает Цзян Чэн, прежде чем продолжить, хотя он наверняка и сам помнит: попасться не хочется ни одному из них. Дождавшись кивка, Цзян Чэн придерживает его свободной рукой за талию, чтобы не сполз, и размеренно шлепает, добиваясь равномерного розового оттенка. Вэй Усянь громко вздыхает, комкает пальцами его штанину, но ведет себя смирно и теперь не пытается получить больше того, что ему дают. Цзян Чэну нравится, когда он становится послушным, но и если делает по-своему — тоже. Цзян Чэну вообще все в нем нравится. Правда, только пока они уединяются вдвоем, в остальное время он тот еще засранец. Цзян Чэн крепко шлепает там, где покрасневшие ягодицы переходят в по-прежнему бледные бедра, и Вэй Усянь отзывается слабым стоном. Ладонь уже слегка саднит, но прекращать еще явно рано. Следующий десяток шлепков Цзян Чэн отвешивает быстро, без передышки, не жалея ни собственную руку, ни и без того уже красный зад, и Вэй Усянь дрыгает ногами и тихо, едва слышно подвывает. — Ну что? — спрашивает Цзян Чэн, наконец сделав небольшой перерыв. — Горячо. Дышит Вэй Усянь неровно, вцепился в его ногу, словно пытается удержаться на месте. Только теперь Цзян Чэн замечает, как затекли колени, и сдвигает его чуть выше, удобнее. Теперь в бедро упирается член, но это и понятно: у него самого стоит не хуже. Нашлепанная кожа кажется еще мягче и действительно чуть не обжигает. Наверняка теперь она еще чувствительнее — Цзян Чэн дует на нее, и от этого Вэй Усянь дергается не слабее, чем только что от ударов. Обычно у них все длится дольше, но сегодня затягивать совсем не хочется: слишком много прикосновений, слишком беспокоит, что их могут услышать, прийти, помешать. — Оближи. — Цзян Чэн подносит руку к его лицу, и он ласкает языком ладонь, вбирает на всю длину в рот пальцы, и это почти невыносимо, сейчас даже такая малость может оказаться последней каплей. Он медленно тянет руку к себе, и Вэй Усянь напоследок чуть прихватывает ее зубами. А потом вжимает острый локоть в его бедро, подпирает ладонью голову и улыбаясь, смотрит на него снизу вверх. — И что теперь? — Сейчас узнаешь. Надо бы взять масло, но если встать сейчас, придется снять с себя Вэй Усяня, а отпускать его пока совсем не хочется. Так что Цзян Чэн снова коротко касается ягодиц и начинает проталкивать в него влажный от слюны палец. Внутри тоже горячо, тело обхватывает тесно и правильно, и Цзян Чэн медленно вставляет палец до упора, мягко двигает им, растягивая, и ведет назад. Вэй Усянь уже не смотрит на него, снова расслабленно растекся по его коленям и теперь только ласково поглаживает ногу, за которую до этого так крепко хватался, и иногда негромко говорит всякие глупости, к которым Цзян Чэн старается не прислушиваться: и без того легко забыть, что они не дома и позволить себе лишнее, и так остается уже мало терпения. Слюна давно высохла, и Цзян Чэн поглаживает кольцо мышц вторым пальцем, прежде чем осторожно подсунуть его к первому. Теперь они входят труднее и идут туже, но Вэй Усяню все равно нравится: он едва слышно постанывает, дрожит, пока пальцы входят в него, и сжимается, не желая отпускать их потом. Цзян Чэн почти уже собирается все-таки встать, сходить за маслом и продолжить, когда в дверь стучат. Он замирает от неожиданности, чувствует, как настороженно подбирается Вэй Усянь, стискивает его пальцы внутри с непривычной силой. Все-таки здесь не Пристань Лотоса, забывать об этом точно не стоило. На секунду еще остается надежда, что незваный гость передумает и уйдет, но стук повторяется, как будто становится настойчивее, и Цзян Чэн смиряется с мыслью, что дверь открыть придется. Он убирает руку с поясницы Вэй Усяня, вытаскивает из него пальцы, и тот сразу поднимается на ноги, пусть и ругается. В любом случае, Цзян Чэн полностью согласен с ним в том, кто появляется в такой неподходящий момент. — Я проверю, а ты пока подожди здесь. — Цзян Чэн не уверен, что выглядит нормально, но наверняка лучше, чем Вэй Усянь, который как раз натягивает штаны дрожащими руками. В паху до сих пор тяжело, и Цзян Чэн кладет ладонь на стоящий член, слегка сжимает через ткань. Наверное, в такой ситуации ему стоит беспокоиться и чувствовать себя неловко, но сейчас гораздо сильнее злость на то, что их прервали. Цзян Чэн делает глубокий вдох, стараясь успокоиться, и приоткрывает дверь. На пороге стоит Не Хуайсан, и это совершенно точно не худший из возможных вариантов. — Вэй-сюн уже вернулся? — Он сразу вытягивает шею, пытаясь заглянуть за дверь, насколько позволяют приличия. Но кровать и Вэй Усяня отсюда точно разглядеть не получится, так что пусть смотрит. — Да. Но сейчас он занят. Обычно Не Хуайсан свободно заходит к ним: после нескольких совместных попоек Вэй Усянь считает его другом, и Цзян Чэн тоже не против так к нему относится. Но сейчас он действительно не вовремя, и Цзян Чэн продолжает стоять в дверях, перегораживая проход, и надеясь, что он догадается уйти. — Что-то случилось? — Все в порядке. Он… — Возможно, виноваты недавние разговоры и воображаемые картинки, а, может, и то, что его слова явно не убедили Не Хуайсана, но он добавляет: — Я наказываю его, как принято у нас в ордене. Не Хуайсан удивленно моргает, и Цзян Чэн сразу жалеет, что ляпнул глупость вместо того, чтобы придумать нормальную отговорку. И почти ждет вопросов, на которые будет ответить еще сложнее. — Понятно, — наконец неуверенно тянет Не Хуайсан, чешет нос сложенным веером, но больше ничего не спрашивает. Цзян Чэн не хочет представлять, что он там себе надумал. С другой стороны, даже это лучше, чем правда. — Я тогда потом зайду, да? — Лучше мы сами придем, как закончим. Попозже. Или завтра… Не Хуайсан торопливо кивает и уходит — как будто быстрее, чем обычно. Надумал явно нехорошее. Придется все-таки сходить к нему потом. И предупредить Вэй Усяня. Цзян Чэн закрывает дверь, надеясь, что больше их никто не побеспокоит. Вэй Усянь ждет его, прислонившись к стене. Одежду он более-менее привел в порядок, но щеки все еще раскрасневшиеся, а глаза горят слишком ярко, так что вид у него совершенно точно недостаточно пристойный. Хорошо, что Не Хуайсану было не срочно и его не пришлось впускать. — Что? Раздевайся, еще не все. — Да уж надеюсь, что не все. — Вэй Усянь потягивается, усмехаясь, но, похоже, неудачно прижимается к стене и тут же морщится, трет зад через одежду. Хоть и жаловался, что слабо, видимо все-таки хватило. — Нижнюю рубаху оставить? — Оставь. — Цзян Чэн на секунду чувствует сожаление. После того, как в прошлый раз порол его голым, все переживал, что не додумался раньше сам, хотел повторить. Но в Облачных Глубинах они стараются лишний раз не обнажаться полностью и спят на разных кроватях — на всякий случай. — Кажется, ты что-то говорил про ремень? Цзян Чэн не собирался заниматься этим сегодня, да и сейчас спрашивает скорее наугад, раз уж их все равно прервали, и почти ожидает, что Вэй Усянь откажется: это у Цзян Чэна неудачный разговор с Не Хуайсаном сбил настрой, а ему же, наверное, до сих пор не терпится перейти к продолжению. Но Вэй Усянь тяжело сглатывает, глаза становятся еще более шальными, чем раньше. Он кивает, не раздумывая, и Цзян Чэн чувствует, как в ответ на его явное желание собственное возбуждение разгорается снова. — Тогда ложись. Держать его, перегнув через колени, было приятно, но так не размахнешься особо. На кровати будет лучше. — Кто там был? — Вэй Усянь тут же вытягивается поверх простыней, заинтересованно наблюдает за Цзян Чэном, пока он роется в коробе с одеждой. — Не Хуайсан. Ничего срочного, потом сходим к нему. — Ладно. Хотя странно, что он так легко ушел, обычно он настойчивее. Обещал показать новый сборник весенних картинок. Хотя не то чтобы я возражал против такой замены. — Вэй Усянь смеется, а Цзян Чэн наконец находит нужное и возвращается к нему, решив предупредить, что именно спугнуло Не Хуайсана, после. Ремень узкий и жесткий, ощущается в руке совсем не так, как розга, и он складывает его вдвое, пытается взяться поудобнее. Длинные полы рубахи Вэй Усянь не подобрал, и Цзян Чэн сдвигает их сам, чувствуя, как сильно бьется сердце от предвкушения. Ягодицы до сих пор красные, пусть и успели немного побледнеть, слишком сложно уже сейчас не представлять, как на них будут смотреться следы от ремня. Ему снова непривычно, как в первый раз, когда не знал даже, как ударить, но теперь он не боится сделать что-то не так, и удар выходит достаточно сильным, чтобы Вэй Усянь тихо охнул, пряча лицо в сложенных перед собой руках. Полоса пересекает зад наискосок, на секунду белеет, а потом наливается краснотой. Цзян Чэн касается ее пальцами, слегка растирает. — Больнее, чем розгой? Знать, что он чувствует, оказалось интересно: в прошлый раз, когда Вэй Усянь его порол, Цзян Чэн понял многое из того, о чем раньше не задумывался. Он еще попросит повторить на нем и это, но пока будет достаточно и слов. Тем более, Вэй Усянь никогда не против рассказать о своих ощущениях, если спросить. Цзян Чэн до сих пор иногда удивляется его бесстыдству: сам бы он не смог так спокойно говорить о подобных вещах. — По-другому. — Вэй Усянь заводит руку назад, и Цзян Чэн не запрещает ему. Его пальцы ложатся точно на то место, где трогал Цзян Чэн, ощупывают и почти сразу убираются обратно. — Давай еще. Цзян Чэн замахивается, целя чуть ниже прошлой полосы. Звук, с которым кожа встречается с плотью, — хлесткий и тяжелый; пожалуй, свист розги ему нравится больше. Но остающиеся от ремня красные полосы, яркие даже на порозовевших от шлепков ягодицах, так и притягивают взгляд, соблазняют дотронуться. Спустя еще пять глухих ударов и резких выдохов Вэй Усяня, Цзян Чэн все-таки ненадолго останавливается, чтобы прикоснуться к ним, погладить, задерживаясь подольше там, где они перекрещиваются. Ремень не оставляет таких ссадин, как прутья, а вот синяков у него явно будет больше. Но в ответ на его прикосновения Вэй Усянь так же, как обычно, расслабляется, подставляется под руку, долгий протяжный стон обрывается, когда он торопливо зажимает рот ладонью, видимо, вспомнив, где они находятся. — Приподнимись. Цзян Чэн берет сложенное в углу кровати одеяло, сворачивает его в плотный валик и подкладывает ему под живот. Поза становится еще непристойнее, возбуждает невыносимо и, не удержавшись, Цзян Чэн проводит ребром ладони между чуть раскрывшимися ягодицами, а потом, присев на кровать, облизывает последнюю оставленную на них ремнем полосу. Вэй Усянь мычит в до сих пор не убранную от рта ладонь, ерзает так, что приходится придержать, и только после того, как Цзян Чэн заканчивает с ним и встает, замирает и пытается отдышаться. — Если ты хочешь продолжить, лучше так не делай, а то меня больше ни на что не хватит. Как будто Цзян Чэн не понял. От вида и прикосновений его и самого ведет не меньше. — Еще немного, — обещает он. — Готов? И, дождавшись короткого кивка, снова замахивается. Теперь зад Вэй Усяня оказывается выше, приходится заносить руку иначе, бить чуть сбоку — но так получается даже лучше. Цзян Чэн торопится: возбуждение пытается найти выход, требует скорее толкнуться внутрь, глубже, двигаться, пока все не закончится. Паузы между ударами становятся короче, Вэй Усянь, до этого лежавший спокойно, теперь дрожит, прогибается сильнее, пусть и пытаясь сдерживаться. Он всегда так делает, и все-таки сегодня что-то в его поведении настораживает. И Цзян Чэн прекращает раньше, чем собирался, передумывает в последний момент, остановив уже занесенную руку. — Не думал, что когда-нибудь это скажу, но когда ты кричишь, мне нравится больше. Кричит Вэй Усянь так, что сразу понятно — дело совсем не в боли. А когда он сжимается под ударами ремня, иногда тихо стонет сквозь стиснутые зубы, слишком сложно отделаться от мысли, что ему плохо. — Мне тоже больше нравится кричать, — говорит он, не поднимая головы, и хлюпает носом. Голос звучит гнусаво, значит, еще и плачет. Цзян Чэн почти чувствует себя виноватым: ему приятно то, что он делает, хочется продолжать бить по поджимающимся от каждого удара ягодицам, слушать стоны и всхлипы, смотреть, как вспухших красных рубцов на его теле становится больше. — Все-таки больнее, — вздыхает Цзян Чэн, опускает ремень и садится рядом, гладит сведенные лопатки. Он уже почти склоняется к мысли отправить в следующий раз Вэй Усяня обламывать гусуланьские ивы или березы, раз тот не против позориться. А сам пусть бьет, чем захочет. — Не в этом дело. Молчать тяжело… Вэй Усянь наконец поворачивается к нему, опираясь на локоть, и, несмотря на заплаканный и встрепанный вид, улыбается он так же нахально, как обычно, и член у него стоит крепко. Сразу хочется всыпать еще и посильнее, но Цзян Чэн подавляет недостойный порыв: в конце концов, сам себе надумал то, чего нет. — Придется. — Да я понимаю. — Он собирается снова лечь, но Цзян Чэн удерживает его за плечо и целует в удивленно приоткрывшиеся губы. Они соленые от слез, но прежде, чем Цзян Чэн успевает облизать их, Вэй Усянь перехватывает его язык своим, отвечает жадно и быстро, словно пытается получить как можно больше, прежде чем Цзян Чэн надумает отстраниться. Но отстраняться Цзян Чэн уже не собирается, наоборот, наваливается сильнее, не переставая целовать, переворачивает и опрокидывает Вэй Усяня на спину. Тот тихо шипит в поцелуй, согнув ноги, упирается пятками в постель, и не сразу Цзян Чэн понимает: чтобы не прижиматься поротым задом к твердому. Он представляет, как это ощущается сейчас, сразу после, — и возбуждение становится еще острее. Поцелуй все-таки приходится ненадолго разорвать, Вэй Усянь облизывает покрасневшие губы, пока Цзян Чэн распластывает его по постели и устраивается между его разведенными ногами. Обычно после порки он берет его сзади, но смотреть на следы от ремня не так интересно, как от розог, а раз уж сегодня он не может его слышать, то будет хотя бы видеть. Подумав, Цзян Чэн все-таки подкладывает ему под поясницу свернутое одеял, надеясь, что так ему будет полегче. В этот раз он переложил масло в рукав заранее, и вставать не приходится. Последних остатков разума хватает только на то, чтобы стянуть с себя белое ханьфу и откинуть подальше, пока не испачкали. — Давай уже, ну. — Вэй Усянь резко насаживается на пальцы, едва Цзян Чэн приставляет их к входу. Но утихомиривается, когда он разводит их в глубине. — Терпение — добродетель. Не помнишь, что учитель Лань сегодня говорил? — Он проворачивает внутри сложенные вместе пальцы, и Вэй Усянь жмурится и тихо вздыхает, так, что непонятно, то ли ему больно, то ли нравится. То ли все сразу. — Хоть сейчас не надо про него! — наконец возмущается он. — Я теперь не смогу его завтра спокойно слушать, буду вспоминать эти твои пальцы в своей заднице. Цзян Чэн чувствует, что краснеет. Кажется, он тоже будет вспоминать. — Спокойно и так не сможешь, зад будет отвлекать. Решив, что хватит, Цзян Чэн наливает в ладонь побольше масла, смазывает член. Все равно входить приходится медленно и осторожно, но мышцы впускают, а Вэй Усянь, пусть и дышит короткими урывками и хватается за него так, что наверняка оставит синяки, не жалуется, а значит, все в порядке. Хотя когда он вообще на такое жаловался. Наоборот, стоит ему немного привыкнуть к ощущениям, и он снова начинает торопить. Цзян Чэн едва не падает сверху, когда Вэй Усянь вдруг обхватывает его ногами, рывком вжимая в себя, и одновременно дергает за руки. Сильный, но какой же иногда придурок. — Не тяни. Пока еще кого-нибудь не принесло. — Но в этом он прав. Приди кто сейчас, и вряд ли хоть один из них будет в состоянии пойти и открыть дверь. А даже если смогут: в таком виде лучше и не открывать вовсе. — И как я должен что-то делать, когда ты в меня так вцепился? — возмущается Цзян Чэн, пытаясь подняться хоть немного. Видимо, теперь Вэй Усяню действительно очень хочется продолжить, потому что он даже не спорит, сразу разжимает руки. Ногами, правда, по-прежнему держит, но все же слабее. И Цзян Чэн начинает двигаться. Немного назад и обратно, до упора, и снова. Он растягивает до сих пор тугую плоть теперь уже членом, постепенно ускоряясь, пока от каждого размашистого толчка Вэй Усяня не начинает почти подбрасывать над постелью, пока жар не наполняет все тело. Одеяло растрепалось, сбилось на сторону, но теперь Вэй Усянь не обращает на это внимания, тоже слишком захваченный нарастающим удовольствием. Выгадав момент, когда он чуть ослабляет захват вокруг талии, Цзян Чэн перекатывается на спину и закидывает его на себя, не удержавшись, с силой хлопает раскрытой ладонью по заднице. Глаза Вэй Усяня широко распахиваются, он беззвучно хватает воздух ртом. — Я правда сейчас закричу, — шепчет он встревоженно. Значит, не шутит. — Не надо. — Не прекращая, Цзян Чэн прижимает его к себе, целует, впитывая его дрожь и вибрирующий в горле крик, пока шлепает и мнет, чувствует, как в ответ он судорожно сжимается вокруг его члена, сильно, именно так, как надо, до последнего. В момент сияющего пика Цзян Чэн видит перед глазами только темноту и, кажется, тоже кричит в поцелуй. А потом все-таки перекладывает руку на поясницу Вэй Усяня и только тогда убирает губы от его рта. — Потом, когда вернемся домой. Будешь кричать долго и громко. Я тебе это устрою. Он не впервые уже замечает, как Вэй Усяня заводят намеки на то, что он может обойтись с ним еще более жестко. И Цзян Чэн ласкает его член быстрыми, торопливыми движениями и, выдыхая слова короткими обрывками фраз, то и дело сбиваясь, в подробностях рассказывает, сколько и где именно рубцов он оставит на нем и как потом долго будет слизывать с них кровь, пока Вэй Усянь вдруг не вскидывается, выплескиваясь и пачкая их без того влажную от пота одежду. Чуть придя в себя, Вэй Усянь привычно пытается обернуться вокруг него, но это не сработало бы, даже если бы они собирались уже спать. А они не собираются. Цзян Чэн перекатывается на бок, сгружая его на постель рядом с собой, и снова ложится обратно. — Сейчас немного отдохнешь, и пойдем к Не Хуайсану, — сообщает он, и Вэй Усянь недовольно ворчит. — Зачем? Мне там что, весь вечер стоять? — Ну, можем и не пойти. Завтра покажет, что хотел. — Цзян Чэн собирается с духом, сейчас это оказывается еще сложнее, но все-таки признается: — Но он теперь думает, что я тебя наказываю. И, кажется, только убедится в этом, независимо от того, увидимся мы с ним сегодня или завтра. — Думает что? — Цзян Чэн даже не надо поворачивать голову, чтобы догадаться, как он сейчас таращится на него. — Зачем ты ему такое сказал? — Не придумал ничего лучше. — Цзян Чэн пожимает плечами. Немного сомневается и все-таки добавляет: — Извини. — Ладно. — Вэй Усянь рядом вздыхает и молчит достаточно долго, чтобы Цзян Чэн успел забеспокоиться. А потом вдруг хихикает. — Вообще, это я тебя должен наказывать, как старший. — За что, если всякую ерунду из нас творишь именно ты? — Как будто для этого нужен повод. — Вэй Усянь тычет его локтем в бок, и Цзян Чэн, не глядя, отвечает ему тем же и только потом разворачивается к нему, чувствуя себя гораздо спокойнее от того, что он не обиделся. Повод им действительно не нужен. — В следующий раз моя очередь. — Договорились. — Цзян Чэн сам бы предложил, не скажи он первым. Наверняка Вэй Усянь выберет ремень. Наверняка будет интересно, больно и хорошо. Цзян Чэн тоже этого хочет.