Порочные увлечения

Из Цишаня Цзян Чэн возвращается в дурном настроении. Дорога кажется слишком долгой, обратно они едут как будто даже неторопливее, чем туда, — хотя уж куда еще медленнее. На мечах добрались бы гораздо раньше, но они представляли орден, — а это означало выезд на лошадях и сопровождающих слуг, непривычные и неудобные одежды и целая неделя, проведенная в Безночном Городе. Отдельные комнаты предназначались только главам орденов, простые адепты размещались по двое. Но мать, разделяя всех по парам, назвала после его имени не Вэй Усяня, а одного из самых спокойных и старательных учеников. Цзян Чэн понимал и даже был согласен с таким решением: останься они вдвоем за закрытыми дверями, и сдержаться точно бы не получилось. Но с соседом в комнате даже просто самому сбросить напряжение было невозможно. А неудобные и непривычные красные одежды Цишань Вэнь удивительно шли Вэй Усяню и потому отвлекали днем и мешали спать ночью. Уже спустя несколько дней Цзян Чэн понял: первое, что он сделает, вернувшись в Пристань Лотоса, — вставит Вэй Усяню, едва за ними закроется дверь комнаты. Скорее всего — не снимая с него этих красных одежд. Но последний день оказался самым тяжелым, и всю дорогу домой Цзян Чэн разрывался между желанием вставить Вэй Усяню и выдрать его так, чтобы завтра сесть не мог. Может, тогда начнет думать, прежде чем вытаскивать каждого робкого заику к толпе народа на соревнованиях и хвататься за все, что подвернется под руки. Все-таки неделя была слишком долгим сроком. Праздничный ужин в Пристани Лотоса сразу после их возвращения кажется лишней преградой на пути к комнате. Цзян Чэн не чувствует вкуса еды, едва слышит слова отца, снова нахваливающего всех, особенно Вэй Усяня, за высокий результат, и почти не обращает внимания на все больше мрачнеющее выражение лица матери, мысленно продолжая перебирать варианты. Взять Вэй Усяня у стены, наваливаясь сзади, толкаясь размашисто и резко, или на постели? Сходить за прутьями к иве, или воспользоваться ремнем, а то и до сих пор не снятым с пояса хлыстом для верховой езды? Представлять это приятно, но Цзян Чэн уверен, что на хлыст так и не решится: непривычно, придется сдерживать удары и осторожничать, снова вспомнятся собственные жестокие желания, возникшие, пока мать наказывала Вэй Усяня на площади перед Храмом Предков, и с тех пор иногда напоминавшие о себе… Значит, все-таки розги. Много. На Вэй Усяня он старается лишний раз не смотреть: боится, что не сумеет потом отвести взгляд, будет таращиться восторженно, как те девушки, наблюдавшие с трибун за соревнованиями в Цишане. Так что он только едва заметно кивает ему, поднимаясь из-за стола после ужина: жди у себя, я приду. К иве он отправляется сразу, потому что уверен: если сейчас хоть на минуту заглянет в комнату к Вэй Усяню, то уже никуда уйти не сможет. Ему кажется, что так быстро он туда еще никогда не добирался, да и набирает совсем не так много, как хотел сначала, — все равно столько не понадобится, ни одному из них не хватит терпения, — но кажется, будто прошло слишком много времени. Ощущение становится только сильнее, когда он возвращается в затихшую Пристань Лотоса: ужин закончился поздно и, устав с дороги, все уже разошлись, возможно, легли спать. Он проходит по коридору мимо своей комнаты, как давно уже не делал. Он и так вел себя очень пристойно всю прошедшую неделю и надеется, что сегодня матушка на это закроет глаза, даже если заметит. Вэй Усянь почти напрыгивает на него, и закрывает дверь Цзян Чэн уже вслепую нашаривая засов одной рукой, пока тот прижимает его спиной к стене, целует с отчаянной жадностью. — Как ты долго, — жалуется он, прервавшись на секунду, но тут же снова продолжает целовать. Его руки уже вовсю шарят под одеждой Цзян Чэна, и он понимает, что желание поскорее остаться одним донимало не только его. — К иве ходил. — Ого! — удивленно выдыхает Вэй Усянь и снова повторяет: — Ого! — когда Цзян Чэн показывает ему содержимое мешочка. Если бы не надо было идти за маслом и подготавливать его после долгого воздержания, Цзян Чэн бы ему все-таки сначала вставил. Оторваться от него, чтобы запечатать двери и окна, едва хватает сил. Но нужно, иначе его вся Пристань Лотоса услышит. — Знаешь, как тебе идет красный? — Вэй Усянь торопливо обдирает листья, смотрит больше на него, чем на то, что делает, а когда Цзян Чэн подходит ближе, опять тянется руками, чтобы погладить и ощупать. — Весь день смотрел и думал, что как приедем домой, так прямо в них тебя и... От его болтовни по телу проходят волны жара, зудит внутри от предвкушения. Ему тоже хочется оставить одежду, но тогда она будет безнадежно испорчена — самому Цзян Чэну не жалко, но матушке это точно очень не понравится. Возможно, именно здесь находится та граница, которую переходить не стоит. — Нельзя, слишком заметно будет, чем мы в ней занимались. По их обычной одежде тоже иногда заметно: но то простая ученическая форма, она и так часто пачкается во время тренировок, никто не присматривается к лишним пятнам от масла и плохо застиранного семени — да и всегда можно извалять в грязи еще больше, чтобы наверняка. Он все-таки берется за пояс Вэй Усяня, расстегивает и снимает, не обращая внимания на его огорченный вздох, расшнуровывает манжеты, сам стаскивает с него верхние одежды, пока Вэй Усянь продолжает готовить для себя розги, только иногда перекладывает из ладони в ладонь прут, поворачивается так, как удобно Цзян Чэну, подчиняясь его рукам охотно и как будто с удовольствием. Отнеся ворох одежд в сторону, Цзян Чэн оглядывает его снова. Нижнюю одежду можно оставить, она обычная, но в этом нет особого смысла, так что Цзян Чэн снимает с него и ее. Так даже лучше. Подумав, он тянется к голове Вэй Усяня, развязывает ленту, и его волосы тяжело падают на плечи, накрывают спину. — Зачем она тебе? — спрашивает Вэй Усянь, смахивая с лица непослушные пряди, и Цзян Чэн задумывается, хоть и не собирался ничего с ней делать. — Ты уже закончил? — уточняет он, пусть и сам видит, что да, и Вэй Усянь откладывает последний прут, довольно кивает. — Тогда давай сюда руки. — Все-таки решился меня связать? — Вэй Усянь смеется, протягивает ему сложенные вместе запястья настолько доверчиво, что Цзян Чэну тревожно. — Будешь бить долго и больно? — Стоило бы. Но нет. — Цзян Чэн обматывает его руки лентой, задерживается ненадолго, чтобы погладить пальцем косточку на запястье, и Вэй Усянь тихо хихикает. — Давай на кровать. Он устраивается поудобнее, вытягивает руки к изголовью, и Цзян Чэн привязывает его, затягивает узлы так, чтобы они смогли удержать, если случайно дернет слишком сильно. Когда он захочет, Цзян Чэн сам его развяжет. Но пока не кажется, что Вэй Усяню неудобно: почти сразу приподнимается, опираясь на локти, ласково бодает Цзян Чэна головой. Его почти не видно за волосами, и, закончив с руками, Цзян Чэн осторожно собирает их вместе, свернув в свободный жгут, перекладывает ему через плечо, чтобы не мешали. Сейчас Вэй Усянь лежит почти так же, как в тот раз, когда его порола мать, и Цзян Чэну уже сложно отделаться от этой мысли. Но сходство теряется, когда он тоже начинает раздеваться и Вэй Усянь ворочается, пытаясь оглянуться на него, смотрит весело, заинтересованно, — даже если бы Цзян Чэн хотел представить, что это наказание, все равно не смог бы. — Если я завтра не смогу сидеть, госпожа Юй решит, что это ты был так рад остаться со мной наедине. — И правильно подумает. — Тогда покажи, насколько рад. — Вэй Усянь прогибается в пояснице, подставляя зад — и Цзян Чэн не может удержаться, чтобы не хлопнуть по нему ладонью. А разглядывая чуть покрасневшую кожу, понимает, что розги подождут еще немного. Присаживается на кровать, опираясь свободной рукой о бедра Вэй Усяня, чтобы не дергался, и шлепает снова. — Ты, кажется, собирался взять розги, — насмешливо спрашивает Вэй Усянь между короткими резкими выдохами, зад нетерпеливо вихляет, но все равно каждый раз ложится под ладонь слишком хорошо, чтобы прекратить, наливается равномерной краснотой. — Позже. — Цзян Чэн гладит горячую кожу и говорит, повторяя слова Вэй Усяня: — Тебе идет красный. Тот прерывисто выдыхает и замолкает ненадолго. — Цзян Чэн, ну кто так делает? Чтобы проверить, Цзян Чэн подбирается ближе, отодвигает от лица снова рассыпавшиеся волосы. Так и есть, покраснел. Ему и правда идет. — Сколько ты там свирепых духов подстрелил? — Двадцать одного. А что? — Значит, столько и получишь. — А, так ты завидуешь? — Теперь Вэй Усянь сам выныривает из-под волос, смотрит хитро и насмешливо. — Нет, награждаю. — Тогда ладно. — Он смеется и снова прячется обратно. Масло Цзян Чэн приносит сразу, кладет на пол возле постели, чтобы потом не ходить и чтобы Вэй Усянь видел и знал, что оно еще им пригодится. А потом, как и собирался, берется за розги, и на красной коже появляются еще более яркие полосы. Он не собирается долго дразнить и затягивать порку, но каждые несколько быстрых и сильных ударов дает Вэй Усяню время передохнуть, то бездумно поглаживая прутом, то наклоняясь, чтобы стряхнуть с кожи оставшиеся кусочки ивовой коры, провести пальцами по вспухшим горячим рубцам. Их становится все больше, проходит совсем немного времени, прежде чем Вэй Усянь начинает негромко вскрикивать на каждый удар и постанывать или смеяться от щекотной ласки пальцев. Он дышит тяжело и прерывисто, и самому Цзян Чэну уже хочется продолжить по-другому. Торопливо отсчитав последние удары, он роняет прут на пол, ложится на Вэй Усяня и, прижимаясь всем телом, трется о горячие ягодицы. Наверняка ему больно от таких тесных прикосновений, но сейчас Цзян Чэн хочет, чтобы ему было больно. Вэй Усянь под ним тихо вздыхает, но не возражает: ни против этого, ни когда Цзян Чэн осторожно прикусывает его за плечо — так, чтобы не оставить следов. Не поднимаясь с него, Цзян Чэн дотягивается до масла, окунает в него пальцы. Сидя на бедрах Вэй Усяня, он кладет их между сжатых ягодиц, надавливает, медленно проникая внутрь сразу двумя. Тело кажется непривычно тесным — сказываются долгая неделя и поза, но Цзян Чэн не хочет ничего менять, ему нравится, как туго обхватывают горячие мышцы, как подрагивают выпоротые ягодицы, когда Вэй Усянь пытается приподняться ему навстречу. Так даже и не растянешь особо, но масла хватит, чтобы получилось войти и не повредить ему ничего, а Цзян Чэн хочет почувствовать членом то же, что чувствуют теперь его пальцы. Опираясь рукой о спину Вэй Усяня, Цзян Чэн снова наклоняется, чтобы зачерпнуть еще масла, и проталкивает поглубже в его тело, все-таки стараясь не залить постель. Руку он вытирает об зад Вэй Усяня, проводя скользкими пальцами по рубцам, и так они выглядят еще ярче. Цзян Чэн так и не встает с Вэй Усяня, только расставляет колени шире и приподнимается, чтобы тот смог немного раздвинуть ноги, подпустить к себе. Придерживая его за бедро, Цзян Чэн приставляет член, напирает, медленно проникая в горячее жаркое тело. Впускает даже труднее, чем он ожидал, приходится вжиматься сильнее, иногда немного сдавать назад, медленно растягивая членом там, где быстрее справился бы пальцами. Он все-таки кладет ладони на ягодицы, помогает себе, сначала осторожно поглаживая натянувшуюся вокруг члена плоть и собирая масло, а потом попытавшись пробраться глубже. Палец скользит по чувствительной коже члена, ощутимо давит, но входит на удивление далеко, почти полностью, и в ответ Вэй Усянь тихо всхлипывает и зажимается. — Больно? — Цзян Чэн не знает, что лучше: скорее вытащить палец или подождать, пока он немного расслабится и сам отпустит. — Медленно. — Голос Вэй Усяня звучит сдавленно, будто с трудом. — И щекотно. — От все-таки прорвавшегося смеха он вздрагивает всем телом, короткими рывками сжимается вокруг так и не вошедшего полностью члена. Ощущений резко становится слишком много, и Цзян Чэн понимает, что пора торопиться. Палец он все-таки вытаскивает, вызывая новый взрыв смеха, успокаивающе похлопывает по ягодице. — Расслабься. Он подхватывает Вэй Усяня под бедра, поднимая чуть повыше, входит до конца одним движением и сразу зажмуривается, стараясь не думать о горячей тесноте, обжимающей член, и тяжелом дыхании, пережидает, пока Вэй Усянь наконец не обмякает в его руках. Почти удерживая его на весу, Цзян Чэн движется, пытаясь ускориться, но получается все равно медленно, неглубоко — неудобная поза, недостаточно места. — Мало, Цзян Чэн… — вздыхает Вэй Усянь, продолжая мелко дрожать под его руками от напряжения и желания. Цзян Чэн и сам понимает. Он сдается и все-таки слезает с бедер Вэй Усяня, садится между ними, и, неловко опираясь на локти, тот сразу же приподнимается, подставляясь. Теперь между ягодиц тоже покраснело от трения, отверстие растянуто и блестит от масла. На этот раз член входит совсем легко, и в ответ Вэй Усянь стонет с таким облегчением, что Цзян Чэн чуть сразу не изливается в него. Стараясь не слушать, чтобы продержаться еще хотя бы немного, он наконец берет его так, как мечтал всю неделю, — и так же, как в его воображении, Вэй Усянь под ним извивается, пытаясь насадиться еще резче, вскрикивает уже гораздо громче и откровеннее. Вспомнив, что у него связаны руки, Цзян Чэн сам дотягивается до его члена, обхватывает, понимая, что ему осталось совсем немного. Уже не выходя полностью, вбивается мелкими короткими рывками, двигает пару раз ладонью по члену, и, заливая и ее, и кровать семенем, Вэй Усянь действительно орет так, что слышала бы вся Пристань Лотоса. Последним усилием преодолевая хватку сжавшихся мышц, Цзян Чэн вытаскивает член и толкается еще раз, замирает, изливаясь в Вэй Усяня, а потом расслабленно наваливается ему на спину, и Вэй Усянь сразу распластывается под ним, придавливая оказавшуюся под животом руку — то ли специально, то ли и правда не удержался на коленях. От резкого движения член выскальзывает из растянутого зада, но Цзян Чэн все равно не торопится слезать сразу, лежит, почти упираясь носом в снова оказавшиеся повсюду волосы Вэй Усяня. С закрытыми окнами жарко, тело кажется липким от пота — после дороги и от того, что они делали сейчас, Вэй Усянь под ним тоже горячий и влажный. — Пойдем купаться на озеро? — спрашивает он вдруг, и как бы ни было лень куда-то идти, Цзян Чэн согласен, что это хорошая идея. — А ты дойдешь? — Если не дойду, ты меня отнесешь. — Вэй Усянь ерзает, когда Цзян Чэн, пытаясь отодвинуть свободной ладонью его волосы, собирает облепившие его шею пряди. — Размечтался. Цзян Чэн наконец высвобождает из-под него и вторую руку, слезает и садится на край постели, оглядывая полыхающие алым ягодицы с пунцовыми росчерками рубцов, до сих пор раскрасневшееся лицо, красную ленту на связанных запястьях. Аккуратные узлы перекрутились и затянулись, и Цзян Чэн с трудом распутывает их, а потом растирает его затекшие руки с холодными пальцами и отчетливыми вмятинами от ленты, пока Вэй Усянь смеется, что совсем их не чувствует, и теперь, если они такими и останутся, Цзян Чэну придется помогать ему справляться с возбуждением и по утрам тоже. — Перестань, это скоро пройдет. И, кажется, заметив, что он беспокоится, Вэй Усянь прекращает его дразнить. — Мне понравилось. Давай ты меня будешь связывать почаще? — В следующий раз твой болтливый рот завяжу, — мрачно обещает Цзян Чэн, разглядывая как будто потемневшие следы от ленты. Наверняка к утру превратятся в синяки, хорошо заметные даже на загорелой коже. Локти с коленями он тоже натер до красноты, но это уже под одеждой видно не будет. Смех Вэй Усяня резко обрывается, когда Цзян Чэн наклоняет голову, касается его запястья языком, вылизывает и покусывает, — но прекращает, едва дыхание Вэй Усяня учащается, как будто он уже готов ко второму заходу. Заметив, что Цзян Чэн собирается встать с кровати, он вполне ловко пытается его поймать руками, которыми, по его словам, только что даже пошевелить не мог. Засранец. Цзян Чэн отдает ему смятую и перекрученную ленту, и он не очень успешно собирает растрепанные волосы в хвост. Глядя на него, Цзян Чэн вспоминает то, что хотел сказать еще в Цишане, но отвлекся. — Не трогай больше его чертову ленту. — Чью? — Вэй Усянь косится на измятый кончик своей, но Цзян Чэн только отмахивается. — Лань Ванцзи. — Почему? Она что-то означает, да? Поэтому Лань Чжань смотрел на меня так, будто убить собрался? — Ее можно трогать только супругам. Вэй Усянь смотрит недоверчиво, будто подозревает, что Цзян Чэн шутит. Потом усмехается и восхищенно качает головой. — Тогда удивительно, что не убил. — Да, у него безграничное терпение. Но все-таки не доставай его больше. — А то снова меня выпорешь? — Вэй Усянь сползает с кровати и пытается повернуть голову, чтобы разглядеть, что у него там, а после морщится, ощупывая зад. — Выпорю я тебя и без этого. — Это хорошо. — Вэй Усянь наконец становится прямо, смотрит на Цзян Чэна. — А то пришлось бы доставать его специально. Цзян Чэн только качает головой, слушая его смех, и лезет за сменной одеждой в сундук — у Вэй Усяня точно есть запасная, а в темноте никто не заметит. Не идти же ради этого переодеваться в свою комнату. — А, может, все-таки… — Вэй Усянь косится на скинутые на стул одежды, красным потоком стекающие на пол. — Мы осторожно. Цзян Чэн снова почти видит перед глазами то, как он в них сегодня на соревновании натягивал лук, и соблазн оказывается слишком велик. — Ладно. Сначала озеро, а как вернемся, наденешь обратно, и я тебя в ней… буду долго доказывать, как тебе рад, если ты еще недостаточно убедился. Судя по тому, как загораются его глаза, такой план Вэй Усяню очень нравится. — А потом я тебе? — уточняет он. — Да. Кажется, спать им в эту ночь не придется, а завтра сидеть не смогут оба.