Порочные увлечения

Они выбираются из дома как можно тише и незаметнее. И по одному — Цзян Чэн настоял. Он и раньше был гораздо осторожнее, а теперь и вовсе сдерживает свои желания, если чувствует, что потакать им рискованно. Как с вэньскими одеждами: видно же — тоже хочет, смотрел так, что Вэй Усянь еле сдерживался, чтобы не отдаться ему еще в Безночном городе. А теперь не соглашается. Выжидая, чтобы Цзян Чэн успел выйти за ворота и подойти к озеру, Вэй Усянь нетерпеливо ходит по комнате: садиться пока неприятно — зад печет от выданной Цзян Чэном «награды», внутри скользко и немного тянет. Слишком хочется еще. Он забирается руками под одежду и снова трогает горячую неровную кожу, но дальше не заходит: все потом, когда вернутся. Решив, что уже пора, он выходит из комнаты. Раньше постоянно были вдвоем и никого не беспокоило, а теперь, скорее всего, и правда подумают не то, заметив их вместе ночью. Даже приходится отойти чуть дальше, чтобы не просматривалось из Пристани Лотоса. На берегу он находит только сложенную одежду Цзян Чэна, а сам он уже успел отплыть далеко. Настолько, что даже в свете почти полной луны его голову с тугим узлом волос удается найти не сразу. Вэй Усянь торопливо раздевается до нижних штанов, а потом оставляет и их тоже: все равно вокруг нет никого, кроме Цзян Чэна, а перед ним ни к чему соблюдать приличия. После остывшего к ночи воздуха вода кажется теплой, мягко обнимает и держит, смывает дорожную пыль и пощипывает свежие ссадины. Вэй Усянь ныряет с головой, как только хватает глубины, проплывает между стеблями лотосов и еще немного дальше, пока не заканчивается воздух. Он выныривает совсем ненадолго, только чтобы подышать и осмотреться, и, запомнив, где находится Цзян Чэн, снова прячется под воду, плывет к нему. Теперь он гораздо ближе, кажется, только руку протянуть — и схватишь за ногу. Но там, где должен быть Цзян Чэн, ладонь нашаривает только пустоту: уже заметил и перебрался на другое место. Больше нет смысла скрываться, и дальше Вэй Усянь гоняется за ним уже по поверхности, сворачивает следом. — Что ты за мной носишься? — Цзян Чэн оглядывается и тут же торопливо восстанавливает сократившееся расстояние. — А ты почему убегаешь? — Так ты же наверняка прицепишься и потом не отстанешь! — В комнате ты не возражал! — Ну так то в комнате! Они уже совсем далеко, вряд ли их заметят. Видимо, поняв, что все равно никуда не денется, Цзян Чэн наконец останавливается, и, доплыв, Вэй Усянь радостно облапывает его разгоряченное погоней тело, ненадолго утягивая их обоих под воду. Они не делают ничего такого в озере: хочется скорее вернуться обратно в комнату и продолжить там. Обещание Цзян Чэна не дает отвлечься, слишком уж заманчивое. На берегу Вэй Усянь старается даже не смотреть, как он одевается, а то точно не удержится. Обратно они возвращаются вместе только потому, что ему удается хотя бы ненадолго убедить Цзян Чэна: нет ничего предосудительного в том, чтобы пойти купаться в озере ночью. А в Пристани Лотоса и правда как будто все спят, даже скрываться особо не приходится. Заперев комнату, Вэй Усянь на всякий случай снова проверяет талисманы и только потом поворачивается к Цзян Чэну, который как будто никуда не торопится. — Так, значит, говоришь, я могу взять одежду? — У тебя теперь волосы мокрые, — все равно ворчит он, — испортишь. — Мало ли, сходил вечером на озеро, не переодеваясь — что тут такого? На самом деле, испорченная одежда — это в любом случае испорченная одежда. Но Цзян Чэн тоже понимает, что разводы от речной воды — совсем не то же самое, что потеки семени и масла. — Ладно, надевай. Цзян Чэн помогает ему: поправляет пояс, зашнуровывает манжеты на широких рукавах. Напоследок сминает в ладонях хвост мокрых волос, выжимает из него воду на пол. Как от этого будет хоть какой-то толк. Нижние одежды они не меняют, пока не касаются обнаженных тел друг друга, но сейчас и такое — много: разглаживая красную ткань накидки Цзян Чэна, Вэй Усянь чувствует, как возбуждение перекатывается под кожей, отдается нетерпеливым зудом в паху и выпоротой заднице. — А теперь показывай, что ты собирался делать, — говорит он, когда Цзян Чэн наконец снова выглядит так же, как всю неделю в Цишане. — Вставить. Сразу, как зайдем в комнату. — Неужели даже дверь бы не запечатал? — смеется Вэй Усянь. — И окна. Наверняка ведь тихо бы не получилось. — Зажал бы тебе рот, чтобы не шумел. — Он смотрит все так же спокойно, и смеяться больше не хочется: воображение уже рисует слишком яркие картины. Вэй Усянь медленно выдыхает и подходит вплотную к Цзян Чэну, кладет руки ему на плечи. — Ну, талисманы пока работают, но ты все равно можешь. Черные глаза Цзян Чэна вблизи кажутся еще темнее. Он целует так, будто действительно только что вернулись, до сих пор не снимали одежд. Теперь Вэй Усянь по-настоящему понимает, насколько хотел его всю эту неделю. Цзян Чэн отводит его поближе к двери — то ли боится помять одежду, устраиваясь на кровати, то ли и правда представлял именно так. Вэй Усяню нравится подчиняться его рукам, пока они разворачивают к стене, подставляться под их легкое поглаживание через слои ткани. Теперь Вэй Усянь не видит его, и ощущения воспринимаются иначе: шорох закинутого на поясницу подола, уверенные движения пальцев, когда они распускают завязки на штанах, и осторожные — когда проводят по рубцам от розог. Прохладные ладони ложатся на бедра, и это тоже приятно. Цзян Чэн прижимается к его спине, щекочет носом шею над воротом, и Вэй Усянь расслабленно наваливается на стену, заранее сомневаясь, что удержится на ногах до самого конца. Он не замечает, когда Цзян Чэн успел спустить свои штаны, но к ягодицам прижимается уже не ткань, а горячая твердая плоть, притирается легонько именно там, где нужно. Внутри еще достаточно масла и семени — Вэй Усянь не вымывал, пока был в озере, все равно знал, что продолжат. — Можешь прямо так, — предлагает он, подаваясь бедрами чуть назад. — Как ты хотел. Цзян Чэн выдыхает тяжело, руки крепче сжимают бедра. — Туго пойдет без масла, наверное, лучше схожу… — Тогда точно испортишь одежду. — Не видя лица Цзян Чэна, сложнее понять, насколько серьезно он настроен куда-то идти. Кажется, не особо. Одна ладонь исчезает с бедра, и Вэй Усянь невольно охает от неожиданности, когда палец оказывается внутри него, проворачивается, будто Цзян Чэн пытается определить, достаточно ли там влажно и скользко. — А говорил, сразу вставить хочешь. — Насадиться глубже не получается, палец и так уже весь в нем, поэтому Вэй Усянь как можно сильнее сжимает его в себе. — Вот я и вставляю. — Цзян Чэн все равно вытаскивает палец, но тут же засаживает сразу два — и уже не поспоришь, и правда именно этим занимается. Вэй Усянь тихо смеется и упирается лбом в стену. — Сейчас, подожди. За спиной слышится шорох одежды, и на секунду кажется, будто Цзян Чэн все-таки пошел за маслом — ровно до тех пор, пока ягодицы не раздвигают ладони, а в натертое нутро не проникает язык. Теперь талисманы точно пригодились: вырвавшийся от неожиданности вскрик переходит в долгий громкий стон, когда язык широко проходится по саднящему краю и снова толкается внутрь, и становится совсем хорошо. Цзян Чэн снова поддергивает упавшие полы одежды, прижимая их ладонью к пояснице, и Вэй Усянь перехватывает их у него, чтобы не передумал и не прекратил, если будут мешать. С одеждой оказывается неудобно: уже сейчас жарко, а из-за того, что руки заняты, не получается опереться о стену. — Да расслабься ты уже хоть немного! — возмущается Цзян Чэн, по-прежнему сидя внизу. — Как? Цзян Чэн еще раз толкается внутрь языком и сразу шлепает раскрытой ладонью — и от контраста ощущений Вэй Усяня начинает потряхивать. Хочется, чтобы он так продолжал и дальше, но спустя всего несколько шлепков Цзян Чэн отстраняется и встает на ноги, и последний долгий стон Вэй Усяня звучит уже с обидой. — Понравилось? — спрашивает Цзян Чэн, и, несмотря на явное самодовольство в его голосе, Вэй Усянь соглашается: — Понравилось. Сделай так еще. — В следующий раз. Ты же хотел, чтобы я вставил? — Пальцы снова касаются между ягодиц, и сжать их так, как поначалу, уже не удается — растянутые мышцы не поддаются. — А вдруг мне не настолько понравится? — все-таки не удерживается Вэй Усянь, но умолкает, когда сзади прижимается член, заполняет медленно, входит даже проще, чем рассчитывал Вэй Усянь. — Понравится, — обещает Цзян Чэн. — Тебе вообще когда-нибудь что-то не нравится? — Кажется, нет. — Вэй Усянь действительно не помнит, чтобы ему не было хорошо с Цзян Чэном, и понимать это удивительно и радостно. Цзян Чэн забирает полы его одежд, прижимая их к телу, одновременно придерживая его за бедра, и Вэй Усянь снова с облегчением упирается ладонями в стену. Теперь, когда у него есть опора понадежнее, он подается назад, насаживаясь, а потом ерзает, подстраиваясь так, как приятнее всего, и теперь уже у него за спиной стонет Цзян Чэн. Вэй Усянь успевает сделать еще несколько удачных рывков, прежде чем тот вспоминает и перехватывает контроль. Вэй Усянь расставляет ноги чуть шире, несколько раз пытается ускориться, но Цзян Чэн крепче сжимает пальцы, удерживает, и, решив, что отыграется за это потом, Вэй Усянь полностью отдается движению внутри — глубокому, плавному, приятному, — тихо постанывает в такт нарастающему удовольствию, чтобы Цзян Чэн тоже знал, что ему хорошо. О чистоте одежды он тоже больше не думает, в то, что она уцелеет, ему не верилось с самого начала. А Цзян Чэн, похоже, надеется, иначе зачем продолжает придерживать? Когда между убыстрившимися толчками Вэй Усянь слышит его, даже не сразу понимает, о чем он говорит. — А ты можешь… сам позаботиться о себе? У меня руки заняты… Его голос звучит неровно, потому что останавливаться он не собирается, и, наверное, Вэй Усянь сумел бы сдержать смех, но ему не хочется: не после тех самодовольных слов. — А разговоров сколько было! — Он смеется до тех пор, пока Цзян Чэн не шлепает его ладонью по бедру, и тогда уже точно не может промолчать: — А говорил, руки заняты и мне помочь никак. Теперь освободились? И сразу становится веселее. Шлепки не прекращаются, а член Цзян Чэна, кажется, при каждом резком рывке доходит до золотого ядра — по крайней мере, оно отзывается на них жаркими волнами. А, может, это и не оно, Вэй Усянь уже не знает: все тело отвечает. Одной рукой Цзян Чэн удержать его уже не может, и Вэй Усянь толкается ему навстречу, вскрикивая и смеясь, вспотевшие ладони скользят по деревянным панелям, и он все-таки убирает правую, сжимает ею член. Цзян Чэн снова заполняет его семенем, и Вэй Усянь только успевает заметить, что сам изливается не на одежду. По крайней мере, не на ту, нарядную, о которой так беспокоится Цзян Чэн. Но, прежде чем осесть на пол, вытирает испачканную руку о свои обычные нижние штаны, их не жалко. Темнота перед глазами вспыхивает яркими вспышками из-за до сих пор не отошедшего после слишком острого удовольствия тела. Зад там, где непрерывно колотила ладонь Цзян Чэна, ноет ощутимо сильнее всего остального, и Вэй Усянь потирает больное место — наверняка теперь синяк будет, вон какое горячее. — Извини, — говорит Цзян Чэн. — Ты так здорово зажимался каждый раз, сложно было удержаться и прекратить. Вэй Усянь чувствует, что щеки у него теперь даже горячее, чем отбитый зад. И, скорее всего, такие же красные. — Нашел за что извиняться. И посмотрев на смущенно порозовевшего Цзян Чэна, Вэй Усянь лезет к нему целоваться, потому что тоже не может удержаться. И прекратить не может долго, насколько хватает дыхания. — Значит тебе понравилось? — уточняет Цзян Чэн после. — Конечно. Хотя на кровати все равно удобнее. И без одежды. — А я тебе говорил! — Цзян Чэн тянется к вороту, но Вэй Усянь останавливает его прежде, чем он успеет что-либо снять. — Подожди. Я тоже хочу так, мы же договаривались. Поэтому, поднявшись с пола, приходится не снимать, а наоборот — натянуть штаны, поправить растрепавшуюся одежду. Стоять сил нет уже у обоих, и когда Цзян Чэн выбирает низкий стол, Вэй Усянь не возражает. А когда он опускается на колени, ложится на него грудью и счастливо вздыхает, даже немного завидует: сам бы сейчас лег. — А ты там не заснешь? — спрашивает он, с сомнением оглядывая Цзян Чэна. Когда он вот так лежит в своих красных одеждах, легко представить, будто он провинился в чем-нибудь во время совета кланов в Цишане и теперь готовится принять наказание. Вэй Усяню нравится эта фантазия, от нее как будто даже становится больше сил, и он решает держать ее в голове и дальше. — Если будешь так долго тянуть — обязательно засну. — Хотя бы штаны спусти, как мне тебя пороть? Цзян Чэн ничего не говорит, но больше не кажется сонным, скорее ждущим. Он подбирает одежду, возится со штанами, и Вэй Усянь не хочет отрываться от этого зрелища ни на мгновение, даже потом еще недолго просто стоит и смотрит, пока его не начинает торопить уже сам Цзян Чэн: — Скоро ты там? — Не терпится? — Поздно уже, поспать надо успеть. — Но Вэй Усянь уверен: теперь и ему не до сна, ему тоже хочется другого. Вэй Усянь отходит за прутьями, сгребает все оставшиеся. А вернувшись, начинает водить сразу всем пучком по его еще белому заду — дразнит так же, как это делал сам Цзян Чэн, пока у него была возможность. — Ну вот смотри: свирепых духов ты подстрелил явно недостаточно, так что не буду я их считать. И награда это тоже будет моя. — Еще чего! — возмущается Цзян Чэн, пытаясь приподняться, и Вэй Усянь похлопывает его прутьями, чтобы лежал спокойно. А потом отделяет розгу подлиннее и откладывает остальные в сторону, на потом. — Тебе тоже понравится, — говорит он, замахиваясь и оставляя на его коже первый четкий след. — Да уж постарайся. — Цзян Чэн ворчит, но от свиста розги вздрагивает и тут же расслабляет ягодицы, принимая удар правильно. Вэй Усяню нравится говорить во время порки — независимо от того порет он или его. И он все-таки рассказывает Цзян Чэну о том, что именно и насколько ему нравится, пока сечет размеренно, не очень больно. Упоминает и недавнее: как приятно было чувствовать после легких шлепков прикосновения языка, и как пробирало ярким наслаждением потом, когда от крепких ударов по заду поджималось все внутри. Цзян Чэн притих — молчит и наверняка внимательно слушает, только ерзает иногда. Вэй Усянь рассказывает ему и о своей фантазии, и он стонет длинно и обреченно, роняет голову на вытянутые через всю столешницу руки. Стонет он и когда Вэй Усянь присаживается рядом с ним, водит ладонью по наконец равномерно покрасневшему заду. — А все-таки сколько? — спрашивает он, едва мысль приходит в голову. — Чего? — Его голос звучит глухо, дыхание вырывается тяжело. — Манекенов. — Двенадцать, — недовольно сообщает Цзян Чэн. И это, на самом деле, не так уж плохо: манекенов со свирепыми духами было немного, те, кто занял первые места, подстрелили большую их часть. — А я думал, меньше. — С чего вдруг? — Просто. — Цзян Чэн приподнимается, явно собираясь потребовать объяснений, но Вэй Усянь утихомиривает его хлестким шлепком по чувствительному месту чуть пониже ягодиц. — Считай. Это тоже достойно награды. Он поднимается на ноги, меняет розгу и снова замахивается — и теперь уже молча слушает чуть хриплый голос Цзян Чэна, пока тот отсчитывает в обратном порядке собственные удачные выстрелы. Бьет он теперь сильнее, но Цзян Чэну нравится: бедра короткими рывками подаются вперед, пальцы то поглаживают, то сжимают край стола. Ближе к концу он иногда ненадолго замолкает, прежде чем назвать следующую цифру, и Вэй Усянь даже немного надеется, что он собьется со счета — но число все-таки небольшое, и Цзян Чэн справляется. И снова между отдыхом и продолжением они выбирают продолжить. Для Цзян Чэна Вэй Усянь все-таки приносит масло — давно было, иначе не получится. А пока он ходит, Цзян Чэн тщательнее подбирает полы одежды, прячет и прижимает их к столу животом. Удивительно, но до сих пор на красном шелке, пусть и смятом, Вэй Усянь не замечает никаких непристойных следов. Зачерпывая масло и касаясь пальцами сжатых мышц, Вэй Усянь тоже старается не испачкать ни свою одежду, ни его — раз уж для Цзян Чэна это важно. Свободной рукой он гладит его по спине, чувствуя под скользким шелком тепло его тела и чуть сбившееся дыхание, — и почему-то сейчас от этого ощущения не хуже, чем если бы видел его обнаженным, касался кожи. Завтра ведь переоденется в привычные орденские цвета — это не плохо, так ему даже лучше, но поэтому сегодня хочется продлить еще ненадолго радость от нового и необычного. Вэй Усянь задерживает ладонь между его лопаток, и становится горячо: то ли от яркости красного цвета, то ли от жара самого Цзян Чэна. Он уже совсем расслабился, даже не торопит, хотя пальцы входят легко. Как бы и правда не заснул. — Эй, проснись, — ласково зовет его Вэй Усянь, находит в глубине самое чувствительное место, трет настойчивее. И Цзян Чэн вскидывается, наконец отвечает: громким стоном и сразу — бурным возмущением. — Это я сплю?! Сам тянешь, как… В чем-то он прав. Вэй Усянь торопливо развязывает свои штаны, смазывает член, снова вспоминая, как неудобно одновременно удерживать полы одежды, которые нельзя запачкать, и делать что-либо другое. Входит в Цзян Чэна он тоже медленно, но на этот раз тот не возражает. И потом, когда Вэй Усянь дает ему время привыкнуть, тоже, видимо, не против. Вэй Усянь трогает пальцами вспухшие рубцы на его коже и думает, что стоило поиграть дольше, — но, кажется, для долгих развлечений они оба сейчас слишком устали. Смирившись с тем, что упускает столько возможностей, он начинает двигаться: не дразня, только ускоряясь понемногу, — но судя по тихим стонам, Цзян Чэну нравится. Наверное, после недавнего яркого удовольствия все казалось бы не таким захватывающим. Но этого сейчас и не надо, достаточно и такой простой, обычной близости. Вэй Усянь дотягивается до члена Цзян Чэна, и тот немного отодвигается от стола, расставляет ноги шире. Он толкается в кулак Вэй Усяня, насаживается на его член, а иногда, после особенно удачных движений, сжимается и громко стонет — но все это тоже кажется медленным, более спокойным, чем бывает у них обычно. Наверное, поэтому и длится дольше. А еще так оказывается проще сдерживать себя и направлять возбуждение Цзян Чэна, и достигают сияющего пика они одновременно. Вэй Усянь вытирает семя Цзян Чэна о свои штаны так же, как раньше собственное, и сразу слезает с него — навалился в последний момент, потому что захотелось коснуться губами шеи, и так и остался. А потом оглядывает их одежду: вроде бы чисто. Странно, но чувствует он себя теперь менее усталым, как будто даже наоборот сил прибавилось. Цзян Чэн тоже сразу поднимается со стола, ощупывает зад — и вроде бы уже не засыпает. — Почти как парное совершенствование, — шутит Вэй Усянь, но, возможно, что-то в этом действительно есть. — Оно не так происходит, — говорит Цзян Чэн, как будто он и сам не знает. — Но мы можем как-нибудь попробовать. — Давай. Вдруг тогда это посчитают за полезное занятие, которому не стоит мешать, и разрешат уединяться вместо тренировок. — Мечтай дальше! — Но на этот раз Цзян Чэн усмехается на его слова. Вэй Усянь уже собирается второй раз за вечер помочь ему снять одежды, но Цзян Чэн натягивает штаны обратно, чуть морщится, поднимаясь на ноги. — Лучше я сразу пойду, не проснусь же потом вовремя, — объясняет он в ответ на его удивленный взгляд. — И так всего пара часов осталась. Кажется, за окном уже не так темно, даже сквозь закрытое окно просачивается какой-то тусклый свет. Пусть и не засыпает на месте, но Цзян Чэн и правда выглядит усталым — именно так, как если бы всю ночь занимался всяким непотребством. Скорее всего, у самого Вэй Усяня вид не лучше. Так и правда будет правильнее, пусть и не хочется. Напоследок Вэй Усянь прижимает его ненадолго к себе, целует — и отпускает. Но когда Цзян Чэн уже перелез через окно, вспоминает, придерживает его за рукав. — Ты там всю траву вытоптал уже! — шепчет он Цзян Чэну, для убедительности показывая пальцем на землю под ним. — А что я могу сделать? Летать, что ли? — тихо возмущается он, переминается с ноги на ногу, но все-таки сходит с чуть пожелтевшего пятна. — А это мысль, попробуй. — Сам пробуй! Вэй Усянь смотрит Цзян Чэну в спину, пока он идет к своему окну и старательно не наступает там, где трава выглядит уже примятой, и даже при этом умудряется выглядеть сердито. Но, прежде чем забраться в окно, он оглядывается и машет рукой, и Вэй Усянь улыбается ему в ответ. А когда он скрывается в своей комнате, прикрывает ставни и идет снимать красные одежды, собираясь спать до тех пор, пока не разбудят — чем дольше, тем лучше.