Порочные увлечения

Возможно, это еще одна насмешка над ними, но селят их в те же дома, где жили когда-то приехавшие на совет кланов в Цишане гости. Вот только ничто кроме этого не напоминает о том совете: тогда все они прибыли добровольно, носили нарядные одежды и похвалялись друг перед другом своими умениями. Теперь же их лишили даже мечей — невиданное оскорбление, — а единственным достойным орденом провозглашается Цишань Вэнь. Цзян Чэн переживает за меч, злится каждый раз, как видит самодовольную рожу Вэнь Чао, и мечтает, чтобы у него был шанс отомстить. Единственным, что изменилось с прошлого приезда в лучшую сторону, можно считать разве что одно: больше некому следить за тем, чтобы они соблюдали приличия, поэтому они с Вэй Усянем живут в одной комнате — бывшей комнате Вэй Усяня и его соседа, который не попал в число тех, кто отправился вместе с ними в лагерь. Цзян Чэн был бы искренне этому рад, если бы не постоянное наблюдение за ними, из-за которого приходится постоянно быть настороже; следит за собой и еще внимательнее — за Вэй Усянем. — Я же просил не дразнить его! Он, конечно, идиот, но когда-нибудь может и догадаться. За первые несколько недель успокоились даже самые непримиримые: пытаться что-либо доказывать бесполезно и опасно, теперь все просто стараются реже попадаться на глаза Вэнь Чао и его девке, не привлекать лишнего внимания. — Не, это вряд ли. — Раскаявшимся Вэй Усянь совершенно точно не выглядит. — В книгу вон сколько таращился, но так и не понял. Сборник с изречениями, выданный каждому из них, Вэй Усянь разрисовал картинками — непристойными, конечно, чего еще от него ждать, — замаскировав их так, что на первый взгляд те казались иллюстрациями к деяниям знаменитых представителей клана Вэнь. Вэнь Чао, не найдя подвоха, иллюстрации одобрил, а Вэй Усянь потом долго ржал, изображая его в лицах. — Вот что мне с тобой делать? Вэй Усянь пожимает плечами, ухмыляясь широко и нахально. — А ты меня накажи, — предлагает он вдруг, и Цзян Чэн в первый миг не знает, что ему ответить. Как бы Вэни не наказали. Того, что он влезет в неприятности и может серьезно пострадать, Цзян Чэн боится с самого их приезда. — Мы не будем заниматься этим в Безночном городе. Они теперь даже любятся по-тихому, урывками: торопливо ласкают друг друга руками, надеясь, что никто не вломится в дверь, замок на которой есть только снаружи, в комнату, которую можно увидеть почти полностью, только глянув в окно. Тело отчаянно хочет близости гораздо более тесной. — Уверен? — уточняет Вэй Усянь, не переставая улыбаться, делает шаг в его сторону, и Цзян Чэн едва не отшатывается, опасаясь, что не выдержит этого искушения, подастся навстречу и сожмет в объятиях. В комнате еще можно бы, но на свою беду Цзян Чэн завел этот разговор на улице, теперь никак. — Конечно, уверен! А ты что думал? — Ну как хочешь. — Вэй Усянь все-таки отходит, и Цзян Чэн чуть не тянется вслед за ним. Он думает, что с этим разговором давно уже покончено: они договорились с самого начала, даже Вэй Усянь должен понимать, каким позором будет, если их застанут в двусмысленной ситуации здесь, — Вэнь Чао точно воспользуется случаем выставить их на посмешище, он и без повода не очень-то сдерживается. Слушая, как он в очередной раз оскорбляет Вэй Усяня и орден Юньмэн Цзян, Цзян Чэн сжимает кулаки и впервые за всю жизнь в подробностях представляет, как убил бы человека. Никто до Вэнь Чао не вызывал у него такого желания, до сих пор он хотел убивать только темных тварей. Вэй Усяня это и правда не задевает — Цзян Чэн знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, когда он притворяется. Его это как будто наоборот веселит: отходя от Вэнь Чао он тихо смеется, пользуясь тем, что тот не видит его лица, а когда тот наконец убирается со своего любимого постамента, закидывает руку Цзян Чэну на плечо. А Цзян Чэн злится. Не на Вэй Усяня, на самом деле, сегодня он не провоцировал Вэнь Чао, тот просто цепляется к нему сам по себе. К нему, Цзинь Цзысюаню, Лань Ванцзи — ко всем, кто занял первые места на том проклятом соревновании лучников. И к Цзян Чэну прицепился бы, покажи он хоть немного лучший результат. А так он, пусть и далеко опередил Вэнь Чао, не привлекает его внимания. Тут бы радоваться, но сейчас Цзян Чэна это только еще больше бесит. Он и сам понимает, как это глупо, поэтому не отталкивает Вэй Усяня, всю дорогу до их комнаты позволяет виснуть на себе, пусть и не заговаривает с ним — как, если следом идет один из охранников, собираясь запереть за ними дверь: ходить после отбоя по лагерю запрещено, как и многое другое. Словно тюрьма. С той разницей, что утром Вэнь Чао обещал снова потащить их на ночную охоту — оказать им всем великую честь, как он заявил, ухмыляясь мерзко и самодовольно. То, что он сжимает кулаки слишком крепко, так что ногти впивается в ладонь, Цзян Чэн понимает, только когда Вэй Усянь разжимает его пальцы, гладит дрожащую ладонь. Дверь запирается за ними, звякает тяжелым металлом замок, и Цзян Чэн выдыхает, опускаясь на жесткую постель. — Предложение наказать меня все еще остается в силе, — говорит Вэй Усянь, до сих пор стоя возле двери. — Или можем подраться, если хочешь. — За что тебя наказывать? — Цзян Чэн отмахивается от него. Да и на драку сюда сбежалась бы охрана. — Раньше тебе не нужен был для этого повод. Втянуться в привычную игру оказывается легче, чем Цзян Чэн ожидает. — И тогда ты перестанешь дразнить Вэнь Чао? — Кто знает. — Вэй Усянь подходит ближе, в его глазах тот же голод, что изводит Цзян Чэна. — Смотря насколько убедительным ты будешь. Цзян Чэн едва сдерживает рвущиеся наружу ругательства: недавняя злость, смешиваясь с плотским желанием, превращается в опасную смесь, требует выхода. Он подхватывает Вэй Усяня под руку, подталкивает обратно к стене и в сторону от двери: единственное место в комнате, которое не просматривается от окна. Напрягается Вэй Усянь только на миг, от неожиданности, а потом расслабляется, подчиняясь его рукам, и Цзян Чэн легко разворачивает его к себе спиной, трется об него всем телом. Стоит отодвинуться на шаг, и Вэй Усянь прогибается в пояснице, отставляя зад — значит, не шутил насчет наказания, и правда хочет. Цзян Чэн слышит тихий смешок и сжимает ладонью его ягодицу, продолжает мять и тискать, пока смех не превращается в стоны. — Начинай уже. — Вэй Усянь тянется за прикосновениями, и Цзян Чэн едва сдерживает порыв взять его сразу, не отвлекаясь. Чтобы успокоиться, распускает завязки его штанов, забирается глубже и поглаживает гладкую голую кожу. — Считай это частью наказания, — говорит он наконец и отходит к коробу с одеждой. Взятых с собой вещей из тех, что им разрешили оставить, тоже мало, и короб, которого едва хватило в прошлый приезд, заполнен в лучшем случае наполовину. Найти нужное не сложно. Ремень такой же, как тот, который использовали когда-то во время учебы в Облачных Глубинах — возможно, даже тот же, Цзян Чэн не уверен. Тогда он пригодился им не один раз, каждый из них успел и подержать его в руках и прочувствовать на своей заднице. Даже Не Хуайсан в итоге согласился пару раз поучаствовать. Ни он, ни кто-либо из Нечистой Юдоли в лагере, устроенном Вэнями, так и не появился — кто-то посчитал такой ответ глупостью, но большинство из заложников одобряют. Сейчас Цзян Чэн предпочел бы оказаться в Облачных Глубинах: при всей их куче правил и ранних подъемах, Лани никогда не задевали их гордости. Да даже еда, казавшаяся тогда безвкусной до омерзения, по сравнению с тем, чем их кормят в Безночном городе, кажется настоящим пиром. Вэй Усянь все это время оглядывается на него через плечо, тоже замечает и узнает — выдыхает чуть громче, переступает с ноги на ногу. Ну, а чего он хочет? Искать розги здесь Цзян Чэн не собирается, даже если бы мог, а шлепков ладонью явно недостаточно. — Разворачивайся. — Цзян Чэн складывает ремень вдвое, взмахивает им на пробу, вспоминая ощущение жесткой кожи в руке. — И молчи. Хоть один звук — и мы прекращаем, больше даже пытаться не будем. — А иначе будем еще? — уточняет Вэй Усянь, продолжая оглядываться. — Если понадобится для закрепления результата. — Цзян Чэн подходит ближе, похлопывает его по заду ладонью. — Понадобится, конечно. Ты же знаешь, как у меня плохо с послушанием. Развязанные штаны наверняка сползли, но полы одежды скрывают эту непристойность. Цзян Чэн задирает плотную ткань повыше, оголяя его зад. Снова трогает и разглядывая, чувствуя, как нарастает возбуждение. Зад у Вэй Усяня красивый, а со свежими следами порки станет еще лучше. — Вот и проверим. Надо отдать ему должное: первый десяток Вэй Усянь действительно молчит, пусть и ерзает, требуя внимания, иногда резко подается настречу замаху Цзян Чэна, и тогда на белой коже вспухает более яркая полоса. Он упирается руками в стену, и Цзян Чэну приходится самому придерживать его одежду, прижимая ладонью к пояснице. Когда Вэй Усянь вдруг тихо стонет, Цзян Чэн понимает, что их могут услышать, даже если он будет сдерживаться: шлепки ремня о голую кожу звучат слишком громко. — Нас не услышат, — выдыхает Вэй Усянь, когда Цзян Чэн прерывается надолго, видимо, догадался, о чем он думает. — Это должно сработать. Не оглядываясь, он указывает на начерченные возле двери знаки, похожие на символы с обычных заглушающих талисманов, которые они использовали в Пристани Лотоса, но не совсем. Бумажные талисманы у них тоже отобрали, да и мало что можно использовать в лагере так, чтобы никто не заметил, за этим тоже следят. Но такого рода заклинания Вэй Усяню всегда давались легко, может, и правда смог обойти запреты. — Это ты придумал? Ожидая ответа, Цзян Чэн касается его уже порозовевших ягодиц, оглаживает с силой, потом треплет ласково, и Вэй Усянь судорожно вздыхает. Цзян Чэн хочется посмотреть ему в лицо, но тогда придется развернуть его к себе, а он еще не закончил. — Да. Он хуже талисмана, громкого шума не сдержит и глаза не отведет, если кто увидит в окно. Но с таким проблем не будет. Да продолжай уже! Вэй Усянь все-таки оглядывается на него сам: щеки покраснели, чуть покусанные губы — тоже. Все именно так, как Цзян Чэн себе представлял. А представлял он последние недели многое. — Наклонись. — Цзян Чэн обхватывает его за талию, придерживая под живот, перегибает так, как иногда торговцы ловили деревенских мальчишек, собираясь всыпать им за утащенные с прилавка фрукты. Сам Цзян Чэн ни разу не попадался и тогда ему это казалось ужасно унизительным, а теперь — возбуждает. Цзян Чэн снова подбирает полы его одежды, поддергивает повыше, чтобы не упали. Стоя в неудобной позе, Вэй Усянь чуть наваливается на его руку, прижимается к боку, наверное, даже пошевелиться не сможет, разве что ногами дрыгать. Но, в отличие от тех мальчишек, Вэй Усянь не вырывается, подставляется сам. Теперь это и правда похоже на наказание. Цзян Чэн порет размеренно, коротко замахивается и с силой опускает ремень на еще удобнее, чем раньше, отставленный зад и напряженные бедра, — время для ласки будет потом. Не видя Вэй Усяня, только чувствуя легкую дрожь его согнутого почти вдвое тела, сложно понять, что он чувствует, поэтому Цзян Чэн даже не пытается: сам скажет, если ему что-то не понравится или надоест. Но пока он молчит, только метут по полу собранные в длинный хвост волосы и иногда поджимаются ягодицы — на них больше не видно отдельных полос, все слилось в сплошную красноту, горячую и припухшую. Цзян Чэн уже сейчас видит, что завтра ему будет трудно сидеть, ощущения в избитой заднице будут отвлекать и во время скудных трапез, пока он будет безнадежно пытаться устроиться поудобнее на твердой деревянной скамье, и на очередной пародии на ночную охоту, устроенную Вэнь Чао, когда они будут бежать по лесу, чтобы успеть за летящими на мечах вэньскими заклинателями и делать всю работу, славу за которую получит он. Цзян Чэн рад, что Вэй Усянь будет помнить о том, что они делали сегодня. Мысли о Вэнях злят, последние удары получаются особенно сильными, наверняка впиваются в воспаленную кожу слишком болезненно для игры. Но когда Цзян Чэн отбрасывает ремень, рывком поднимает Вэй Усяня, зажимая его между собой и стеной, тот отвечает на поцелуи так же жадно, а его член крепко упирается в бедро. Его губы соленые от слез, шершавые и горячие от того, что он кусал их, и Цзян Чэн проводит по ним языком, собирая эти ощущения. Вэй Усянь тихо ругается, возится в тесных объятиях, не наклоняясь, стаскивает с ног сапоги. А когда вслед за ними на пол спадают и штаны, закидывает ногу ему на бедро, притираясь ближе. — Давай уже, ну. — Его рука пробирается между ними, ловко проскальзывает между полами запахнутой одежды, распускает завязки на штанах. — Выдрал меня, как уличного мальчишку! — Так тебе и надо. Цзян Чэн придерживает его под горячие ягодицы, сжимает их в пальцах, вырывая короткий потрясенный стон. — Да, так и надо, — шепчет он, согревая горячим дыханием шею. Внутри него тесно и сухо, тугая плоть сжимается, когда Цзян Чэн неглубоко проталкивает в него палец — слишком давно между ними ничего не было. Но Вэй Усянь стонет снова, теперь уже довольно, радостно. — Подожди, я масло возьму. — Долго, давай так, — просит Вэй Усянь торопливо, облизывает губы, и Цзян Чэн чувствует, как в голове становится пусто. Хочется просто согласиться, раз он сам предлагает. — Не долго. У меня с собой. — Он снова стискивает его зад прежде чем, не разрывая объятий, залезть к себе в рукав, вытянув склянку с маслом для меча, не глядя, щедро плеснуть на пальцы. — Дурак. Тебе же больно будет, — говорит он, вталкивая их в нутро Вэй Усяня, разминая и растягивая, чтобы проникновение было одинаково приятно им обоим. Судя по тому, как тот морщится от первых движений внутри, Цзян Чэн сделал правильно, не согласившись взять его насухую. — Мне нравится, когда ты делаешь мне больно. — Вэй Усянь наконец расслабляется, сам насаживается на его пальцы, дрожит нетерпеливо, и теперь поверить ему становится проще. — Ты еще не понял, что ли? — Да понял я все! — Цзян Чэн прижимается членом к подготовленному теперь уже телу, мягко и настойчиво вжимается в него, и Вэй Усянь замолкает, прислонившись к стене и ерзая, чтобы найти удобное положение. — И все-таки лучше молчи, я не хочу, чтобы Вэни примчались и испортили мне еще и сияющий пик! Вэй Усянь всхлипывает, давясь смехом. Слезы, которых он не может сдержать во время порки, давно уже высохли, но теперь на лбу застыли мелкие капли испарины. — Можно подумать, я хочу. — Он выдыхает и резко насаживается на член, впуская до упора, так, что больно становится даже Цзян Чэну. И все-таки зажимает себе рот ладонью, чтобы не заорать. Цзян Чэн ласково гладит его лопатки, проводит ладонью вниз по спине и трет пальцами между ягодиц, ожидая, пока он привыкнет и ему станет легче, но говорит то, что думает: — Вот что ты творишь? Мало я тебя порол, уже сейчас вижу, что надо еще! — Да. — Рука убирается от лица, и Цзян Чэн пользуется возможностью поцеловать его. — Хоть каждый день. — Я посмотрю, как ты завтра заговоришь! — Да так же. Как будто не знаешь. Вэй Усянь начинает двигаться первым: чуть отодвигается, выпуская из себя член, а потом, коротко качнув бедрами, насаживается обратно, повторяет — и Цзян Чэн чувствует, как по спине пробегают мурашки и сбивается дыхание. Получить наконец желаемое оказывается слишком приятно. Хочется еще, больше, все сразу. Цзян Чэн сдерживает этот порыв, пока Вэй Усянь впускает медленно, подстраивается к нему, пока они не начинают совпадать идеально, но стоит ему ускориться — уже сам толкается сильнее, начиная задавать их общий ритм. Вэй Усянь запрокидывает голову, прижимаясь к стене затылком, полностью отдает ему контроль и только стискивает член внутри короткими судорожными рывками, добавляя удовольствия им обоим. Иногда Цзян Чэну интересно, сможет ли он удерживать его на весу все время, пока будет брать, и потом, когда придет яркая вспышка сияющего пика и следующая за ней вялая расслабленность. Вэй Усянь, цеплявшийся его за плечи, разжимает пальцы и снова накрывает рот ладонью. Значит, уже скоро. И Цзян Чэн решается — подхватывает его под ягодицы, удивляясь тому, какие они горячие, и только потом вспоминая почему, подталкивает вверх, одновременно сильнее вжимая в стену, и Вэй Усянь охает от неожиданности, потеряв опору, оплетает его обеими ногами за талию. Оказывается не так сложно — или это просто избыток силы от накатывавшего перед сияющим пиком восторга. Сбившийся ритм удается вернуть почти сразу и даже с горячей живой тяжестью на руках получается вбиваться в настолько же перевозбужденного Вэй Усяня размашисто и быстро. Его стоны доносятся сквозь ладонь, сливаясь в сплошной приглушенный вой, но за стуком крови в ушах его едва слышно. Цзян Чэн надеется, что талисман справится и их никто не застанет в таком виде. А потом перестает думать и об этом. Остается только ощущение разгорающегося жара и скользкое движение: внутрь, а потом обратно, совсем ненадолго, только чтобы снова вернуться в горячее, скользкое, приятное. С последним рывком, кажется, и вовсе сливается с Вэй Усянем во что-то одно, прижимается губами к его ключице, прикусывает, чувствуя солоноватый вкус его кожи, вдыхает его запах и не хочет отпускать. Желание не отпускать проходит быстро: после сияющего пика все неудобства, которых не замечал раньше, как будто разом напоминают о себе. Цзян Чэн вдруг понимает, что так и не снятая одежда повлажнела от пота, Вэй Усянь обхватил его так, что трудно дышать, а держать тяжело даже собственное тело, что уж говорить о чужом. На заднице Вэй Усяня наверняка будут синяки еще и от пальцев, так крепко Цзян Чэн ее сжимает, а пальцы Вэй Усяня точно оставят синяки на его плече. Цзян Чэн разжимает хватку, но Вэй Усянь продолжает висеть на нем расслабленной тяжестью. — Слезай. А то уроню. — Так сам же взял, вот теперь и держи, — глухо выдыхает Вэй Усянь возле уха, но стоит чуть отодвинуться от стены, все-таки встает рядом, продолжая держаться за него для опоры. — У меня ноги дрожат, — признается он и упирается растрепанной головой Цзян Чэну в плечо. — У меня тоже. К кровати они не идут — там пришлось бы разорвать объятия, лечь порознь, — вместо этого просто опускаются на пол у самой стены. Вэй Усянь скидывает свои верхние одежды, и Цзян Чэн делает то же самое, ложится навзничь на прохладный пол. Так должно быть менее жарко, но остыть не дает Вэй Усянь: тут же укладывается сверху, ерзает и прерывисто выдыхает, когда Цзян Чэн трогает его между ног, отмечая опавший член и их общее семя, перемешавшееся на его бедрах и животе. — Ты давно? — спрашивает Цзян Чэн, понимая, что даже не заметил, когда Вэй Усянь кончил. — Немного раньше тебя. — Его голос все еще звучит сипло. — Не ожидал, что удержишь. Теперь вообще слезать с тебя не буду, раз ты такой сильный. — Да ну тебя. — Мне понравилось. Цзян Чэну приятно делать то, что ему нравится. Хочется посмотреть, как сейчас выглядит его зад — выпоротый до красноты, со следами пальцев и растянутым, заполненным его семенем нутром. Но вставать слишком неохота, и Цзян Чэн просто прижимает его к себе одной рукой, а второй снова задирает подол нижней рубахи и ласково гладит по ягодицам. — Ну что, с тебя хватит? Больше не будешь нарываться на проблемы? — говорит он, сам не зная, всерьез или продолжая игру. — Буду, конечно. Где ты видел, чтобы наказание подействовало с первого раза? Тебе придется повторить. — Вэй Усянь тихо посмеивается, пока Цзян Чэн, коротко замахнувшись, не шлепает его по заду, — а тогда морщится и тянется потереть больное место. — Ну, не сегодня же. Потом. — А если я захочу повторить уже сейчас? — спрашивает Цзян Чэн, и Вэй Усянь явно задумывается. Он не собирается, конечно: ему и так достаточно, вряд ли кто-то из Вэней будет беспокоить во время завтрашней ночной охоты его состояние, — но Цзян Чэн подозревает, что Вэй Усянь согласился бы и на это. Хватило бы дурости. А теперь и самому Цзян Чэну хочется покрыть его красный избитый зад еще и рубцами от розог — и взять его снова, теперь устроив на четвереньках перед собой, чтобы точно видеть все. — Потом, — говорит Цзян Чэн раньше, чем он успевает что-нибудь ответить. — Тогда я хочу награду. — Вэй Усянь приподнимается, опираясь на руки, нависает над ним. Его глаза горят предвкушением, а покрасневшие губы улыбаются довольно. — За что это? — Ну я же молчал, вел себя так хорошо во время наказания. Цзян Чэн собирается возмутиться, но Вэй Усянь притирается к нему, оглаживает: сначала грудь в раскрытом вороте, потом — живот, пробравшись между распахнувшимися полами нижней рубахи. Когда его ладонь спускается ниже к паху, Цзян Чэн уже точно знает, какой награды тот хочет, и охотно готов ему ее дать — пусть и не особо помнит, действительно ли Вэй Усянь молчал. Лежа на спине на полу у стены, Цзян Чэн раздвигает ноги так, чтобы Вэй Усянь оказался между ними, и чуть сжимает коленями его бедра. — Только масло возьми, — предупреждает он на всякий случай. — Не хочу завтра хромать. — Конечно возьму. Хотя ты меня не очень-то жалел. — Пальцы скользко забираются к нему в зад, но болтать Вэй Усянь не перестает даже тогда. — Так я же тебя наказывал. И тебе понравилось — иначе бы не захотел повторять. — Я не сказал, что мне не понравилось. Цзян Чэн недостаточно отдохнул после первого захода, но Вэй Усянь умеет добиться нужного ему. Вслед за пальцами, растягивающими мягко и приятно настолько, что и этого бы хватило, твердеющей плоти касаются губы и горячее дыхание, ладонь поглаживает тонкую чувствительную кожу в паху, и приходит очередь Цзян Чэна зажимать рот ладонью. Вэй Усянь не затягивает с подготовкой, и Цзян Чэн был бы даже благодарен ему за это, если бы это не означало, что, едва член окреп достаточно, а внутри скользко захлюпало от масла, которого Вэй Усянь и правда не пожалел, тот не выпустил член изо рта, почти заставив застонать от разочарования. — Надо было все-таки продолжить тебя пороть! Так, чтобы неделю вспоминал. — Собственный голос звучит жалобно, тело все еще подрагивает от прерванного удовольствия, а Вэй Усянь только смеется. — Успеешь еще. Хочешь, я тебе в следующий раз розги раздобуду? Тут неподалеку есть подходящее дерево. — От его слов все последующее представляется слишком ярко, заманчиво: исхлестанный зад, искусанные губы, соленый вкус крови и слез, — и Цзян Чэн все-таки стонет, раздвигая ноги еще шире, упираясь пятками в пол. — Вижу, что хочешь. Член вжимается между ягодиц, направляемый его рукой, и Цзян Чэн вдруг понимает, что успел отвыкнуть от этого ощущения, вызывающего смесь из предвкушения, нетерпения и желания скорее почувствовать его в себе. Он не отвечает, незачем, и так все понятно. Вэй Усянь напирает чуть сильнее, и тело поддается, раскрывается для него, и остается только дышать, расслабить мышцы, принимая. Для человека, назвавшего второй заход своей наградой, Вэй Усянь на удивление ласков с ним — наверное, такое у него настроение. То, что он делает, похоже скорее на награду для них обоих. За его нежностью Цзян Чэн забывает о том, где они сейчас, не чувствует твердый пол под собой, не замечает, когда член оказывается в нем полностью, а Вэй Усянь снова ложится на него сверху, чтобы поцеловать, дать время. Но Цзян Чэну не нужно, ему не больно, хорошо уже сейчас. Он просит его поторопиться — не словами, потому что рот занят шустрым умелым языком Вэй Усяня: просто чуть сводит колени, медленно подается навстречу. А когда тот все-таки начинает двигаться, отдается мягкому покачиванию, от которого по телу расходится тепло и удовольствие. От того, как оно течет по меридианам, скапливается и жарко пульсирует в золотом ядре, Цзян Чэну не в первый раз кажется, что они уже теперь занимаются парным совершенствованием — нашли наугад, не следуя специально инструкциям из книг. — Ты тоже чувствуешь? — спрашивает вдруг Вэй Усянь, не останавливаясь, приподнимается, кладет ладонь ему на живот. По тому, как он улыбается, радостно и немного недоверчиво, Цзян Чэн сразу понимает, что в нем сейчас течет тот же сияющий искрящийся поток их общей энергии. — Да. Не отвлекайся. — Слишком страшно, что то счастье, которое наполняет его сейчас, может прерваться из-за какой-нибудь глупой оплошности. — Продолжай. — Не волнуйся, все будет хорошо. Разве может быть по-другому? — Только Вэй Усянь может смеяться, занимаясь любовью, и только ему Цзян Чэн хочет улыбаться в ответ. Его ритм как будто и правда напоминает то, что советуют древние трактаты, но это оказывается совсем не сложно и не скучно, как ему казалось по нудным, слишком многословным описаниям. На самом деле это легко, приятно и правильно, и под конец Цзян Чэн и правда верит, что у них все получится. А потом все мысли уходят, сметенные волной яркого удовольствия, единения, наполненности. Если после первого захода у него ныли уставшие мышцы и хотелось лечь, теперь тело наполнено энергией: кажется, пробежался бы сейчас до озера, нырнул в прохладную воду или наоборот — поднялся на мече высоко в небо и летел, чувствуя, как ветер бьет в лицо. Ему так хорошо, что даже горечь от того, что здесь все это невозможно, растворяется, давит не так тяжело. Вэй Усянь, снова устроившийся поверх него, ерзает, обжимает руками, щекотно дышит в шею. Цзян Чэн не знает, сколько времени они уже лежат так, но, кажется, долго, как бы до утра не дотянуть. В любом случае, спать не хочется, а сил хватит не на одну ночную охоту. Даже предстоящий день с Вэнь Чао вызывает меньше отвращения, чем обычно. Член Вэй Усяня давно выскользнул из него, а когда Цзян Чэн садится, то не чувствует даже легкого ноющего зуда в мышцах, которые после такого не могут не быть растянутыми и натертыми. Чтобы проверить догадку, Цзян Чэн поднимается на ноги, тянет за собой Вэй Усяня, разворачивая к себе спиной. Его ягодицы едва розовые, как от нескольких шлепков, а не долгой порки ремнем, а погладив между ними, Цзян Чэн находит влажное от семени, но плотно охватывающее два пальца отверстие. — Столько усилий потрачено зря, — усмехается он, похлопывая его напоследок, прежде чем отпустить. — Значит, плохо наказал, — не остается в долгу Вэй Усянь, — в следующий раз старайся лучше. — И снова хочется перегнуть его через колено и всыпать по голой заднице. — Вот принесешь розги, тогда и посмотрим, кто тут не старается. — Принесу, — обещает Вэй Усянь. — Может, даже завтра. — Он отходит к окну, выглядывает сначала осторожно, и, видимо, никого не заметив, задерживается подольше. А потом оглядывается на Цзян Чэна и подтверждает его подозрения: — Утро скоро. Будем ложиться? — Да. — Цзян Чэн кивает и начинает собирать разбросанные по полу вещи — и свои, и Вэй Усяня. — Ты что-нибудь знаешь о той горе, Муси, на которую нас собрались завтра тащить? — спрашивает тот, уже забираясь в постель. — Как будто знакомое название, но не могу вспомнить, где встречал. — Не знаю. Но надеюсь, это потому что ничего особо опасного там не водится. — Трусишь? — без искреннего веселья, как будто просто по привычке, дразнит Вэй Усянь. И сам знает, что дело вовсе не и этом: смотреть, как потом Вэнь Чао раздувается от гордости, присвоив себе их заслуги, особенно тошно. — Не трушу, — говорит он. И Вэй Усянь понимающе кивает, переставая шутить и закрывая глаза, будто и правда собрался спать. Они лежат в разных постелях, но Цзян Чэну кажется, что он до сих пор ощущает текущую по их телам общую ци, словно они по-прежнему одно целое. Он мысленно тянется к Вэй Усяню и чувствует теплое прикосновение в ответ.