Порочные увлечения

Просыпается Вэй Усянь от того, что рядом возится, безуспешно пытаясь устроиться на краю кровати, Цзян Чэн. И он, конечно, это сразу замечает, не давая и шанса напугать, неожиданно обхватив руками. — Двигайся, давай, — шепчет он сердито и теснит уже настойчивее. — Сам ко мне пришел, а еще командуешь! — так же шепотом возмущается Вэй Усянь, но все-таки отползает к стене, освобождая место. — Могу и уйти! — Цзян Чэн продолжает ворчать, хотя уже успел устроиться и начать перетягивать на себя одеяло. — Да кто тебя теперь отпустит? — Вэй Усянь все-таки стискивает его в объятьях и закидывает ногу ему на бедро: так никуда не денется. Раненое плечо и ожог отзываются на резкое движение болью, и Вэй Усянь замирает, дожидаясь, пока она утихнет. А потом медленно оглаживает Цзян Чэна ладонями, удивляясь, что тот не сопротивляется. Волосы он распустил, остался только в нижних одеждах — то ли уже здесь, прежде чем полезть на кровать, то ли еще у себя. — Я скучал, — сообщает ему Вэй Усянь. Днем не успел: вокруг почти всегда были люди, а одних слов ему бы не хватило — хочется трогать Цзян Чэна, чтобы убедиться, что он на самом деле рядом, поцеловать его. Много чего хочется. — А я еще и волновался из-за тебя! — Цзян Чэн все-таки начинает вырываться — осторожно, явно сдерживаясь, чтобы не пихнуть слишком сильно. — Думал, не сожрала ли тебя та черепаха! — Да ну, она бы подавилась. — А толку? Померла бы вместе с тобой, мне какая радость? — Помереть я мог разве что от скуки. Лань Чжань не хотел со мной разговаривать, почти все время сидел и медитировал, а больше в пещере нечем было заняться. — Так тебе и надо! Как еще не убил прежде черепахи. — За что? Я не трогал его ленту, не дразнил и вообще вел себя очень прилично! — Ты? Прилично? Не верю. Цзян Чэн все еще злится на то, что он оказался в той пещере. Или на то, что сам не оказался в этой пещере вместе с ним — кто его знает. Но все-таки после того, как они поговорили, выглядит спокойнее. Кажется, ему действительно понравилась та пришедшая вдруг в голову идея про двух героев. Вэй Усяню и самому нравится. — Точно прилично! Совсем не как сейчас с тобой. Вот так я не делал, — Вэй Усянь ведет рукой по его спине ниже, подбираясь к заду, — и вот так, — чуть сжимает ягодицу, — и так тоже нет. — Еще бы ты такое с ним делал! — возмущается Цзян Чэн. У него уже стоит, член твердо прижимается к бедру. Но когда Вэй Усянь просовывает ладонь под пояс штанов, Цзян Чэн ловит его запястье. — Куда тебе сейчас, спи давай! — Сначала разбудил, лег рядом, а теперь требуешь, чтобы я спал? Цзян Чэн все-таки отпускает его: можно бы подумать, случайно, если бы второй рукой не начал поглаживать поясницу. — Все равно заснешь ведь, не сейчас, так уже во время! — Тогда закончишь то, что тебе нужно, со спящим. Цзян Чэн тоже хочет: задумывается ненадолго, его руки шарят по телу все увереннее. — Лежи смирно! — приказывает он вдруг и ныряет под одеяло. Он стягивает штаны так быстро, что Вэй Усянь едва успевает приподнять бедра, члена касается сначала горячее дыхание, а потом — мокрый язык. Дразня Цзян Чэна, Вэй Усянь добивался немного другого, но так оказывается даже лучше: неожиданность заводит, а Цзян Чэн ласкает правильно, именно так, как хочется, и Вэй Усянь шире разводит ноги, стараясь не толкаться в его рот слишком размашисто. Под одеялом горячо, тело будто плавится от их общего жара. Даже воздух кажется раскаленным, если хватать его большими глотками — а по-другому все равно не получается. В зад медленно проникает палец, и Вэй Усянь судорожно сжимается вокруг него. Приходится все-таки вытащить руку из-под одеяла, зажать рот, чтобы не шуметь, когда нескольких движений — снаружи и внутри, — хватает, чтобы излиться, видя перед собой только темноту комнаты. Слишком быстро. — Все. Теперь будешь спать? — спрашивает Цзян Чэн, снова показавшись рядом. Его волосы взлохмачены, лицо горит, а дыхание пахнет семенем. — А ты? — А я уже тоже все и буду спать, — бурчит Цзян Чэн, и хмурится еще сильнее, когда Вэй Усянь начинает тихо смеяться: — Какой ты быстрый! — А сам? — Я раненный и мне можно. — Вэй Усянь подтягивает штаны обратно, по пути облапив Цзян Чэна, чтобы убедиться: не врет, и правда, все. Ну хотя бы поцелуй перед сном своего любимого шисюна! В заднице после пальца нетерпеливо свербит, хочется еще, и Вэй Усянь сомневается, что теперь заснет, но все-таки засыпает почти сразу. *** Когда он просыпается утром, Цзян Чэна уже нет в комнате, зато рядом с кроватью, как и вчера, сидит шицзе. — Он тоже проспал, ушел совсем недавно, — говорит она, наверное, заметив, как он непроизвольно шарит по постели возле себя. Вэй Усянь не может точно сказать, когда именно она догадалась про них. Скорее всего, давно: шицзе всегда была внимательной, а они рядом с ней расслаблялись, и тогда взгляды и прикосновения становились несдержаннее, откровеннее. Но она никогда не показывала, что знает — даже после той порки от госпожи Юй. Тогда шицзе вернулась только спустя несколько недель, когда спина уже зажила, а слухи, бродившие по Пристани Лотоса, немного улеглись. И все равно, вряд ли она могла не знать. Но впервые заговорила об этом только перед самым отъездом в вэньский лагерь: просила беречь друг друга. — Шицзе… Оно всегда так, когда любишь кого-то? Он говорит первое пришедшее в голову, не думая, и, заметив, как ее улыбка чуть меркнет, сразу жалеет, что спросил: она до сих пор не забыла Цзинь Цзысюаня, пусть и старается этого не показывать, не стоило напоминать. Хочется сказать ей что-нибудь хорошее про него, все-таки в пещере он неожиданно показал себя с благородной стороны, но Вэй Усянь не уверен, порадует это шицзе или только расстроит еще больше. — Цзян Чэн правда очень спешил в Пристань Лотоса за помощью? Ты его видела тогда? Шицзе кивает — кажется, с облегчением, словно рада возможности сменить тему. — Да. Он очень беспокоился за тебя, выглядел усталым, как будто совсем не спал все эти дни. Хотя все-таки не настолько изможденным, как ты, когда тебя только принесли. — Она слабо улыбается ему, и, кажется, он действительно заставил их всех поволноваться. — Отец предлагал ему остаться дома, но он захотел полететь с ними. Говорил, что будет надежнее, если он покажет, где заваленный вход в пещеру, а не только расскажет о нем. Вэй Усянь уже и сам понял: тогда, в пещере, сглупил и не учел обратный путь, заваленный вход и время на поиски. Если пересчитать правильно, вполне тянет на подвиг, который Цзян Чэн так хотел совершить. — Ага, там его и до завала было непросто найти… — Вэй Усянь вздыхает, снова расслабленно вытягиваясь на постели — гораздо более удобной, чем холодный каменный пол пещеры, на котором приходилось спать целую неделю. — Значит, Цзян Чэн тоже настоящий герой. — Да. — Только ему не передавай, что я так говорил. А то начнет нос задирать. И шицзе наконец смеется, качая головой. Клеймо заживает непривычно долго. Вэй Усянь обжигался и раньше, но никогда — так сильно. Даже шрамы от собачьих клыков, полученные за время жизни на улице, полностью сошли благодаря мазям здешнего лекаря. След от тавра в любом случае останется с ним навсегда. Во время перевязки Вэй Усянь, наверное, впервые разглядывает его внимательно, в пещере было не до того: кожа все еще воспаленная, но витиеватые линии эмблемы Цишань Вэнь уже просматриваются отчетливо. Не то, что ему хотелось бы видеть на своем теле, конечно, но все равно лучше так, чем если бы оно осталось на лице той девушки, Мянь-Мянь. Мешочек из-под трав, который он все-таки заполучил от нее, вместе с остальным содержимым рукавов лежит теперь на столе, кто-то даже постирал его, наверное, решив, что вещица дорога ему. Чувствует он себя уже гораздо лучше, а лежать в комнате невозможно скучно, поэтому, дождавшись ухода лекаря, он идет гулять. За прошедшие месяцы в Пристани Лотоса ничего не изменилось, и от этого возвращение домой кажется еще приятнее. Ученики и взрослые адепты заняты своими делами, поэтому большую часть дня Вэй Усянь болтается на кухне и донимает слуг расспросами, но новостей тоже мало. Разве что, после их возвращения дядя Цзян ездил забрать их мечи из Безночного города, но так ничего и не добился. Найти Цзян Чэна несложно: Вэй Усянь догадывается, где он может быть после тренировки, но еще — как будто чувствует его присутствие. Игра воображения, скорее всего, но ему нравится это ощущение. Цзян Чэн слышит его шаги, но увернуться не успевает и ругается, когда Вэй Усянь запрыгивает ему на спину, пригибая к земле. — Ты чего не в постели? — спрашивает он, поправляя волосы и одежду, когда наконец удается стряхнуть с себя неожиданную ношу. Но пихнуть в ответ не пытается и, похоже, рад его видеть. — Надоело. — А лекарь что говорит? — Что твое вчерашнее лечение очень помогло. Рекомендует повторять каждую ночь. Цзян Чэн удивленно моргает, а когда до него доходит, снова ругается, беспокойно оглядываясь: не слышал ли кто. — Да ну тебя! — Но вечером же придешь? Цзян Чэн отмахивается уже на ходу, но Вэй Усянь и без того знает, что придет. Больше поговорить до ужина так и не удается: госпожа Юй словно специально старается держать Цзян Чэна подальше от него, выдавая все новые поручения, наверняка зная, что иначе бы он уже днем оказался в комнате Вэй Усяня. К нему он все равно приходит, но поздно — даже позже, чем рассчитывал Вэй Усянь. После сегодняшней прогулки клонит в сон, но на этот раз он дожидается, пусть и притворяется спящим, когда темный силуэт бесшумно влезает в окно. Но Цзян Чэн все равно догадывается, едва подойдя к кровати, и снова срывает коварные планы. А потом забирается к нему под одеяло. Даже просто лежать рядом, обнявшись, уже хорошо. Сегодня Цзян Чэн выглядит более усталым, но не настолько несговорчивым. И на попытку забраться к нему в штаны не сопротивляется, только хмыкает насмешливо: — Куда тебе? Вон, едва встал с постели, а уже развезло! — Зачем мне вставать? Буду лежать, пока ты все сделаешь. — А мне от этого какая радость? — Ну, тебе тоже будет приятно. Дыхание Цзян Чэна щекочет шею, и Вэй Усянь уверен, что он собирается укусить. Зубы касаются кожи, но потом Цзян Чэн сдерживается и только целует — осторожно, так, чтобы не оставить следов. И то верно, пришедший завтра лекарь очень бы удивился новым повреждениям. Вэй Усянь смеется этой дурацкой мысли и перекатывается, забираясь на него сверху. Они слишком близко, и Вэй Усянь тихо стонет, бездумно потираясь о него членом. Тело истосковалось не меньше, чем душа, хочет его слишком сильно, чтобы что-то могло удержать. Привычному к темноте взгляду хорошо видно, как Цзян Чэн задумчиво оглядывается на дверь и приоткрытое окно — и наверняка прикидывает, где искать талисманы. Но Вэй Усянь его удерживает, не давая подняться с места. Ни к чему. — А ты шуметь не будешь? — уточняет Цзян Чэн с сомнением. — Постараюсь. Ненадежное обещание, но Цзян Чэну хватает и его. Раздеваются они торопливо, даже несмотря на то, что ночь длинная и спешить некуда. Закончив с одеждой, Вэй Усянь сразу падает на спину, упирается пятками в постель и приглашающе разводит согнутые в коленях ноги. Прохладного вечернего воздуха мало, чтобы остудить жар — уже не из-за лихорадки, а от нетерпения. — Ты хочешь так? — спрашивает Цзян Чэн, устраиваясь поближе. — Как и говорил: оставляю на тебя всю работу. — Вэй Усянь потягивается, ненадолго цепляясь пальцами за изголовье кровати, но тут же снова хватается за Цзян Чэна: все еще мало, хочется трогать его чаще. — Ах ты! Ну тогда держись! Они не были вместе с того раза в вэньском лагере, и внутри непривычно узко. Проталкивая в него масло, Цзян Чэн вгоняет в него пальцы резко, глубоко, растягивает неподатливые мышцы. — Расслабься! — приказывает он, и от его требовательного тона Вэй Усянь дрожит от предвкушения. Ладонь шлепает по бедру, и жар от полученного удара расходится дальше по коже. По его прикосновениям Вэй Усянь тоже успел соскучиться: по тому, как он подхватывает под коленями, чуть сжимая пальцы; надавливает, медленно проталкивая член внутрь, а оказавшись внутри наполовину — уже одним рывком входит до упора; как целует, ожидая, пока он привыкнет. В этот раз Цзян Чэн не затягивает: то ли считает, что ему не хватит сил, то ли и сам не готов к долгим играм. Движение внутри быстрое, поначалу почти болезненное, потом — очень приятное. От него сложно не стонать, не подаваться рывками навстречу — но Вэй Усянь сдерживается: не шумит и, как и обещал, оставляет всю работу на Цзян Чэна. Хочется целовать его, но, как будто опасаясь его придавить, тот не наклоняется низко. Забывается он только в последний момент, и тогда Вэй Усянь ловит его за волосы, притягивая к себе, плотнее обхватывает ногами талию, сжимается вокруг его члена. Он и сам понимает, что так все закончится прямо сейчас, Цзян Чэн уже на пределе — но слишком хочется почувствовать его совсем рядом, слиться с ним крепче. Отчаянный стон Цзян Чэна он ловит губами, когда уже целует его так, как хотелось, и сам тихо вздыхает в поцелуй, когда Цзян Чэн вынимает из него член. Руки Цзян Чэна ласкают как надо, кажется, находятся сразу повсюду, и для Вэй Усяня все тоже заканчивается быстро, так хорошо, что ненадолго темнеет перед глазами — мрак гуще, чем в комнате. Цзян Чэн осторожно ложится рядом, гладит плечи и спину, зачем-то снова забирается в него пальцами, и Вэй Усянь дергается от неожиданности, смеется: — Смотри, будешь там трогать, и я захочу продолжения. Цзян Чэн ощупывает его изнутри как-то слишком деловито, и Вэй Усянь понимает: проверяет, все ли там в порядке. Хотя мог бы и просто спросить. У него все прекрасно, пусть внутри и ноет, а на бедрах наверняка останутся синяки от того, что пару раз Цзян Чэн не удержался и сжал слишком сильно. Он наконец вытаскивает пальцы, и Вэй Усянь с преувеличенным разочарованием вздыхает. — Помедитируй потом с утра, чтобы хоть немного поджило до того, как придет лекарь, — сообщает Цзян Чэн, явно собираясь теперь спать. — Он что, по-твоему, в штаны ко мне заглядывает? Его слова напоминают об одной идее, приходившей в голову еще в пещере. — Ты не искал в библиотеке что-нибудь по парному совершенствованию? В прошлый раз у них все получилось случайно, но раз уж им обоим понравилось, возможно, стоило заняться и этим. — Когда? — Цзян Чэн не спрашивает, зачем — голос звучит сердито, но, похоже, он тоже об этом думал. — Пока я спал: у тебя несколько дней было. — Знаешь, когда-нибудь я точно тебя убью. Я что, думаешь, не устал, пока бежал тебе за помощью? Я тоже спал. — А, тогда ладно, потом посмотрим. *** В библиотеку Вэй Усянь идет сам, уже на следующий день: все равно на тренировки его пока не пускают, а когда он было остался возле тренировочного поля, расслабленно облокотившись о невысокую ограду, чтобы подразнить остальных учеников, госпожа Юй пригрозила Цзыдянем. Пообещала, что не посмотрит на то, что он раненный, если он не уберется куда-нибудь подальше. Библиотека кажется достаточно подходящим местом. В отличие от большого хранилища, занимающего важное место в Облачных Глубинах, библиотека Пристани Лотоса, пусть и внушительная, располагается в стороне; наказания в ней ученики не отрабатывают и без лишней необходимости не заходят. Задумчивый библиотекарь и его помощница если и удивляются его появлению, то никак это не показывают. Возможно, они бы так же невозмутимо отреагировали, даже если бы он сказал, что ищет, но Вэй Усянь и без того помнит ту заполненную толстыми трактатами и старыми свитками полку почти в самом дальнем углу. Книги по парному совершенствованию оказываются скучными. По крайней мере, не настолько интересными, как он ожидал от книг о подобных вещах, и их меньше, чем он рассчитывал. Но, вернувшись вечером в свою комнату, он на всякий случай вешает заглушающий талисман на дверь, а потом, дождавшись Цзян Чэна, и на плотно закрытое окно. Книги советуют соединять тела на закате, но это пока невозможно. Вэй Усянь надеется, что ночью тоже сработает. — Сегодня собираешься шуметь? — усмехается Цзян Чэн. Он раздевается, прежде чем устроиться на постели, и Вэй Усянь тоже скидывает свою одежду рядом, чтобы потом не отвлекаться. В этот раз он оставляет свет: хочет видеть Цзян Чэна, чтобы точно ничего не упустить. — Нет, боюсь, что ты будешь шуметь. Приготовления и талисманы напоминают о том, как ходили к иве за прутьями, кажется, совсем давно. Так, как было тогда, тоже хочется. Но сегодня придется иначе — и потому Вэй Усянь не торопится, действует нежнее, чем обычно: ненадолго сплетается с Цзян Чэном пальцами, легко поглаживает его запястье, продолжая ласкать руку, забирается все выше, проводит вдоль ключицы. В одном из самых старых трактатов советуют начинать именно так. С девушкой, правда, но, может, и Цзян Чэну подойдет? Вэй Усянь коротко касается его распущенных волос, внимательно всматриваясь в лицо, надеясь увидеть в его выражении те признаки, без которых, как, опять же, говорилось в книге, ничего не получится. — Что ты делаешь? — спрашивает Цзян Чэн, пытаясь притереться теснее, ускорить. — Подожди, не мешай, — тихо говорит Вэй Усянь, трогает пальцем ямку между его ключиц — и Цзян Чэн умолкает, выдыхает прерывисто, когда шею щекочет язык. Руки Вэй Усяня скользят по его груди, гладят соски. Без солнечных дней у озера кожа снова побледнела, но так ему тоже идет. Похоже, способ действует: Цзян Чэн раскраснелся, дышит чаще, реагируя на ласку. Значит, уже можно. Вход Вэй Усянь разминает дольше, добавляет масло — в книгах ничего об этом не говорилось, но здесь разница с девушками особенно очевидна, поэтому наверняка можно немного отойти от их советов хотя бы в этом. Тем более, что Цзян Чэн уже заметно продвинулся по пути удовольствия: член стоит крепко, тело покрылось испариной, и сглатывает он тяжело и беспокойно, размеренно насаживаясь на растягивающие его пальцы. Вэй Усянь ложится на него сверху, надавливает, проникая медленно, дожидаясь, пока Цзян Чэн под ним не расслабится достаточно, и только потом начинает двигаться неглубокими короткими рывками, мысленно считая, чтобы не пропустить девятый, уже во всю длину. От него Цзян Чэн наконец подается навстречу, стонет довольно, но когда пытается продолжить в том же быстром темпе, Вэй Усянь его придерживает, снова начиная считать. Наверное, стоило его предупредить, но сначала казалось, что неожиданно будет интереснее, а теперь, когда уже начали, говорить об этом даже глупо. Цзян Чэн сжимается вокруг него, обвивает ногами, почти силой вталкивая в себя, и в нем так хорошо и приятно, горячая плоть окружает член тесно, скользко, что Вэй Усянь сбивается со счета. Но это уже не кажется чем-то важным. В любом случае, «не излить семени» как советует достопочтенный Сунь Сымяо, совершенно невозможно. — Не получилось, — вздыхает Вэй Усянь — не сразу, гораздо позже. Когда уже успевает прийти в себя, и в голове снова начинает беспокойно скрестись мысль о том, как было бы здорово, если бы все удалось. — А ты что, собирался что-то сделать? Цзян Чэн выглядит довольным и даже не пытается выбраться из постели, чтобы обтереться влажной тряпицей, как обычно делает, собираясь спать. Значит, спать пока не собирается. — Да так. Вычитал кое-что в книге по парному совершенствованию. Там, правда, с девушкой надо. — Вэй Усянь смеется, когда Цзян Чэн возмущенно бьет его кулаком в плечо. — Там еще и тебе не кончать надо было! А ты что сделал? Еще и прямо в меня! — Он неуютно ерзает, и думать о том, что там у него внутри, становится еще интереснее. — Ты вообще знаешь, как он это предлагает делать? «Выдохни ци через рот, сложив губы трубочкой, а также постучи зубами тысячу раз». Да ты бы сам потребовал, чтобы я перестал! И то, если бы раньше не умер от смеха! — Судя по ухмылке Цзян Чэна, он представил. — Ты что, тоже читал? — Когда-то давно и мало. — Цзян Чэн ненадолго задумывается. — А для двух мужчин ты ничего не находил? — Нет. Если бы нашел, зачем стал бы пробовать вот это? — А кто тебя знает. — Он снова ерзает, придвигаясь ближе, и это уже явно не случайно. — Но там есть кое-что занятное, тебе понравится. — Надеюсь, — говорит Цзян Чэн, забираясь на него сверху. — Показывай. *** На следующий день лекарь, осмотрев его, не берется за свежие повязки, только сообщает, что больше в его посещениях нет необходимости. Вэй Усянь с ним полностью согласен: рана от стрелы затянулась так, что уже и шрама почти не видно, клеймо окончательно зажило и не беспокоит. На тренировку его все равно не пускают, и Вэй Усянь уходит бродить к озеру. Пошел бы и в лес, поставить силки на фазанов, но охрана на воротах предупреждает, что госпожа Юй приказала не уходить далеко. Странно, что Цзян Чэн не рассказывал об этом. Возможно, сам пока не знает. За делами, пусть и такими, легкими и бессмысленными, время идет быстрее, но мысли все равно в основном крутятся вокруг вчерашней ночи. Они сделали что-то не так? Или советы из того трактата действительно подходили только для парного совершенствования с девушками? В любом случае, между мужчинами оно тоже должно быть возможно — у них же получилось тогда, в Безночном городе, значит, не может не получиться снова. Остается только понять, как — тем более, что поиски и сами по себе приятны. Вечером за ужином Вэй Усянь почти не прислушивается к спору между дядей Цзяном и госпожой Юй, не первой уже после их возвращения: пусть Цишань Вэнь и объявили о роспуске лагеря, мало кто верит, что они забудут о своем позоре — слишком многие знают о том, что на самом деле произошло в пещере. Цзян Чэн, всегда мрачневший при их ссорах, сегодня как будто даже не обращает внимания, думая о чем-то своем. Вэй Усянь почти уверен: о том же, о чем и он. К нему в комнату Цзян Чэн забирается, едва становится достаточно темно, чтобы его не заметили. И сам цепляет на окно принесенный с собой талисман. — Вообще, парное совершенствование ведь тоже тренировка, вот как медитация. Жаль, что нельзя уединяться для этого днем, — говорит Вэй Усянь, с удовольствием наблюдая, как он раздевается: двери и окна запечатаны, поэтому нет необходимости гасить лампу. На этот раз он пришел, как был, в верхней одежде и с собранными в привычный пучок волосами — верный знак, что спешил к нему. — Размечтался! Даже спутники на пути самосовершенствования занимаются таким по ночам. — Ну, им хотя бы не приходится для этого лазать друг к другу в окна. На самом деле он просто болтает, но Цзян Чэн вздыхает и как будто расстраивается. Нашел из-за чего. Поднявшись с кровати, Вэй Усянь тоже стаскивает с себя нижнюю рубаху — быстрее и совсем не так аккуратно, как Цзян Чэн. Отсутствие бинтов тот замечает сразу. Все эти дни он как будто старался их не потревожить — не касался, даже почти не смотрел, а теперь разглядывает внимательно, хмурится. Вэй Усянь усмехается, дразняще касается неровной рубцовой ткани, проводит ниже, до соска, и взгляд Цзян Чэна сползает вслед за его пальцами. — Теперь у меня есть часть тела, которая тебе не нравится. — И раньше была: твой болтливый язык. — Цзян Чэн ворчит, но морщинка на переносице наконец расходится. — Врешь, язык тебе точно нравится, я же им не только болтать могу. — Вот и не болтал бы, а занялся делом! — Нельзя! Ты же так долго не продержишься, всю ци зря растратишь! — Вэй Усянь смеется, когда Цзян Чэн теснит его к кровати, одновременно пытаясь зажать ему рот ладонью. — Смотри, сейчас все испортишь, и опять не получится! — И все-таки поддается, заваливаясь на постель и утягивая за собой Цзян Чэна. — Да у тебя и так не получится! — Из-за тебя! Еще и смеяться наверняка нельзя, а ты меня смешишь! — Цзян Чэн пытается выбраться из его цепких рук — и едва не падает, когда Вэй Усянь все-таки неожиданно отпускает его, не переставая хохотать даже после того, как Цзян Чэн наконец устраивается на постели устойчивее и переворачивает его на живот. — Собираешься попробовать позицию тигра? Или это «переплетшиеся цикады»? Тогда тебе надо сесть сзади! Ты все неправильно делаешь! — Чужие руки сдергивают с бедер и без того еле держащиеся штаны. — Ну кто же со спущенными штанами занимается парным совершенствованием! Мудрые даосы засмеют! — Зад припечатывает крепким хлопком, но штаны с него Цзян Чэн все-таки снимает полностью. — Еще и бьешь меня! — Он возмущается, но ерзает нетерпеливо, показывая, что Цзян Чэн может продолжать — что Вэй Усянь хочет, чтобы он продолжал. — Своего спутника на пути самосовершенствования! — Цзян Чэн удивленно выдыхает, ладонь, успевшая отвесить еще несколько сильных ударов, вдруг ласково гладит, и Вэй Усянь даже замолкает от удивления. — Мне понравилось, когда ты меня так назвал, — сообщает Цзян Чэн. А потом давит свободной ладонью на поясницу, и продолжает: шлепает часто и хлестко, достаточно чувствительно, чтобы между бессмысленной болтовней о вычитанном из трактатов хотелось вскрикивать вполне искренне, продолжает до тех пор, пока слова не заканчиваются, а потом еще немного в тишине — звук шлепков, их тяжелое дыхание и поскрипывание кровати, от того, что Вэй Усянь дрыгает ногами. Когда Цзян Чэн прекращает, они оба уже дышат тяжело. В паху скапливается приятное тепло, и от ладони, оставшейся лежать на горящем заду, тоже жарко. Цзян Чэн не возражает, что Вэй Усянь выбирается из-под нее и роняет его спиной на постель, забирается сверху, сжимая его бедра коленями. Собирался сегодня снова взять его, проверить кое-что еще, но теперь хочется больше прикосновений, почувствовать его в себе. Растягивает Вэй Усянь себя сам, быстро и торопливо; проводит маслом, пачкая простыни, и медленно опускается, принимая в себя твердую плоть. Вспоминать о советах древних даосов и тем более что-то считать нет никакого желания — ну их, в самом деле, что они могут знать? Уж точно не такое. Цзян Чэн под ним тихо вздыхает, пальцы крепко стискивают ягодицы, заставляя сжаться от болезненного удовольствия, начать двигаться, постепенно ускоряясь. Лампа успевает погаснуть, и они продолжают в темноте, но Вэй Усянь и без того знает, какое выражение лица у Цзян Чэна, когда ему хорошо. Он сжимает пальцы еще крепче, насаживает на себя в последний раз и придерживает, чтобы не слез сразу. Одна ладонь касается члена, проводит, чуть сжимая, и Вэй Усянь непроизвольно приподнимается и втягивает живот, чтобы ему было удобнее, толкается навстречу, намекая, что нужно быстрее. — Ну что, собираешься не кончать, чтобы не растрачивать попусту семя? — говорит вдруг Цзян Чэн, усмехаясь — и продолжая ласкать рукой. — Не ожидал от тебя злопамятности в такой момент! — Вэй Усянь от неожиданности сбивается с ритма и не сразу находит слова. — Да мне-то что, семя же не мое. — Твое уже во мне! Как-то ты сегодня быстро. Цзян Чэн фыркает, но действует усерднее, подводя все ближе к пику, и Вэй Усянь перестает с ним спорить, полностью отдаваясь удовольствию. А изливаясь в его кулак, кричит как можно громче — все равно благодаря талисманам за пределами комнаты не слышно, — а потом укладывается на Цзян Чэна, наваливаясь всей расслабленной тяжестью, чтобы в следующий раз не сбивал. — Ладно, то, что там написано, и правда звучит как-то глупо, — соглашается Цзян Чэн. Его дыхание щекотно колышет пряди волос у виска, ладони бездумно гладят по спине. — Я знаю, что нам нужно. — М? — Повторить все, что делали в прошлый раз. Это точно интереснее того, что я встречал в тех трактатах. И ведь получилось! — Я тоже думал об этом, — тут же отзывается Цзян Чэн. Замершие было ладони снова продолжают свое неторопливое движение по телу. — Но я не хочу тебя держать. Ты тяжелый, у меня чуть руки не отвалились! — А я сейчас легче. — Нет! Твое самодовольство из-за того, что победил черепаху, и десятерым не поднять! — Не завидуй. — Да я тебя! Цзян Чэн возмущается, но точно согласится, ему тоже интересно. Слишком хорошо было тогда, чтобы отказаться от этой мысли, даже не попытавшись. — Хочешь, тогда я тебя подниму? — предлагает Вэй Усянь, скатываясь на постель и пытаясь затащить на себя Цзян Чэна. — Куда тебе сейчас? До сих пор еле на ногах держишься и на тренировки не ходишь. — Меня туда не пускают! — И правильно делают! — Завтра пустят, лекарь разрешил — и тогда держись! Начавшаяся возня затягивается, все меньше напоминает драку, все больше — любовную игру. А когда баловство надоедает, Цзян Чэн падает на безнадежно развороченную постель, раздвигает ноги. — Теперь твоя очередь делать всю работу, — заявляет он, и это совсем не та работа, от которой Вэй Усянь стал бы отказываться. До утра он все-таки успевает показать Цзян Чэну позицию тигра и не только ее, иногда смеется и комментирует — потому что невозможно промолчать, устраиваясь в позиции «кролики вылизывают свой мех» или «козел бодается с деревом», иногда — просто получает удовольствие, не задумываясь ни о чем. Возможно, они и правда что-то делают не так, раз ничего необычного и не происходит, — но оба остаются довольны результатом. *** Через несколько ночей, опробовав все, что кажется хотя бы более-менее подходящим, Цзян Чэн окончательно признает: книги вряд ли им помогут. И соглашается на то, что они делали в Безночном городе. Тот ремень остался в Цишане, но это вряд ли имеет хоть какое-то значение: новым ремнем Цзян Чэн порет ничуть не хуже, нагнув так, что только и остается переступать с ноги на ногу от сильных ударов и тихо скулить. Стоя так, сложнее расслабиться, мышцы невольно напрягаются, и узкая кожаная полоса жалит больнее, чем обычно. Вэй Усянь рад, что в детстве его не поймал никто из ограбленных торговцев: от Цзян Чэна понятно, но от чужих людей получить такую трепку было бы ужасно унизительно. Все похоже на тот прошлый раз: и ощущения во время порки, и то, как Цзян Чэн прижимает его к стене, вбиваясь сильно и жадно — и как позже подается навстречу уже толчкам Вэй Усяня, лежа на твердом полу. Но того жара, что разгорался внутри, пока не переполнял настолько, что не удержать, все не возникает. В самом конце удовольствие накрывает ярко и сильно, но без связи и единения — по-обычному. То ли он и правда стал легче, то ли дома, где можно не думать о том, что им могут помешать, слишком спокойно, но чего-то не хватает. Лежа поверх Цзян Чэна, Вэй Усянь вздыхает и тянется ощупать горящий зад и натертую о шероховатости стены спину. В тот раз все зажило сразу, а теперь, похоже, придется обходиться обычными средствами. — Ну что, в этот раз хорошо наказал? — смеется Цзян Чэн, припоминая давний разговор. Он тоже кажется расстроенным тем, что ничего не получилось, но перебравшись на постель, утешается, смазывая синяки и ссадины Вэй Усяня. Пальцы движутся мягко и приятно, и Вэй Усянь вспоминает, что раньше находил в лечении последствий порки. Возможно, не так плохо, что они остались. Уже поздно, и тело ноет от приятной усталости, но движения Цзян Чэна становятся все более дразнящими, дыхание сбивается, подрагивают руки — и его возбуждение передается Вэй Усяню. Пальцы Цзян Чэна уже не только касаются, но начинают забираться глубже и смелее, и он охотно насаживается на них, не возражая против продолжения. Внутри достаточно масла и семени, Вэй Усянь приподнимает бедра, когда член Цзян Чэна вжимается между ягодиц и, уже чувствуя его в себе, становится на колени, отставляя зад, чтобы им обоим было удобнее. Внутри все еще немного саднит, а от нового проникновения начинает еще и чесаться, но нетерпеливое предвкушение все равно сильнее — хочется быстро, уже сейчас. Он сам насаживает себя на Цзян Чэна, и тот придерживает его, не давая сорваться в совсем невыносимый темп, а, забывшись, шлепает ладонью по смазанной уже коже, и звук выходит особенно громким и неприличным, заставляет сжаться, пережидая вспышку слишком яркого возбуждения. — Не делай так, — сдавленно шепчет Цзян Чэн за спиной, вытаскивает и рывком засаживает член, и снова выдыхает. — А то я не смогу долго. — Попробуй все-таки подольше. Так наверняка должно быть лучше. Вэй Усянь честно пытается сдерживаться, хотя, наверное, этого все равно недостаточно. Мелькает короткая мысль, что если не получится и в этот раз, то сидеть завтра он не сможет, вдобавок к рубцам еще и стерев себе все внутри. Но, кажется, об этом можно не думать: он уже замечает приближение того, другого, не похожего на обычное, желания. Оно разгорается все сильнее, расходится по телу, охватывая и соединяя их с Цзян Чэном — даже не видя его, Вэй Усянь точно знает, что именно он чувствует, как будто тоже становится им. Он ощущает собственный долгий стон вибрацией в горле, и одновременно слышит его ушами Цзян Чэна; комкает в пальцах простыни, пока в него глубоко входит член, и одновременно как будто сам берет себя сзади, а под его ладонями — горячая гладкая кожа. Теперь все получается именно так, как должно быть. Семя Цзян Чэна выплескивается, щиплет натертое нутро, но боль почти сразу выжигает жар ци. Кажется, не так много времени прошло с того первого раза, а уже успел забыть, насколько это хорошо. — Получилось! — говорит Цзян Чэн, ощупывая и себя, и его. Его радость искрится ярко, слышится в голосе. — Ага. Тело снова наполняет легкость, ощущение счастья. Хочется взять меч и долго лететь, чувствуя, как в лицо бьет ветер. Или побежать к озеру и заплыть так далеко, насколько хватит сил, несмотря на запреты. Но и просто лежать рядом с Цзян Чэном тоже неплохо. Энергия как будто перекатывается между ними, не различая, кто из них где. — И что, мне теперь тебя каждый раз поднимать? — задумчиво тянет Цзян Чэн. — Ничего, зато какие руки накачаешь! Как у главы клана Не! — Но Цзян Чэн только кривится, похоже, не оценив возможные преимущества. — Не жалуйся, мне вообще приходится подставлять зад под ремень. — Как будто тебе не нравится. — Нравится. Но все-таки надо будет потом как-нибудь по-другому попробовать, может, тоже получится. Но не по тем трактатам. — Да кому они нужны. — Ага. Вэй Усянь тихо смеется и слышит, как усмехается рядом Цзян Чэн.