Порочные увлечения

Цзян Чэн тихо стонет, прижимаясь лопатками к закрытой двери. Ему хорошо уже теперь — от поцелуев, прикосновений, предвкушения. Сейчас глубокая ночь, а возбуждение копилось давно: возникло еще пока смотрел на дергающийся острый кадык на шее Вэй Усяня, когда тот пил крепкое юньмэнское вино, будто воду, на его влажные улыбающиеся губы. Цзян Чэн тоже пил, и каждый глоток ударял в голову, пьянил сильнее, чем обычно. Им запрещено покидать Пристань Лотоса — и днем они действительно соблюдают приказ матери, но поздно вечером иногда все равно незаметно перебираются через стену и сбегают в городок неподалеку, за вином и просто пройтись. Сидеть целыми днями дома невыносимо, тут Цзян Чэн согласен с Вэй Усянем, хотя поначалу, как и мать, ждал нападения, считал, что добавленной охраны мало, нужно больше. Но прошло несколько недель, а Цишань Вэнь никак не реагировал на разбежавшихся заложников, не напоминал о произошедшем в пещере, и Цзян Чэн понемногу расслабился. На обратном пути он срезал немного прутьев, и теперь они валяются на полу под ногами — даже с листьями. Вэй Усянь успел ободрать только один, пока Цзян Чэн торопливо подбирал подол и стаскивал с себя штаны и сапоги; всыпал десяток коротких нетерпеливых ударов — быстро, больно и хорошо, — а потом прижался сзади горячей тяжестью и развернул к себе, не раздеваясь сам и не давая раздеться ему. На самом деле, в розгах не было необходимости, хватало желания — такого, что все остальное становилось неважным. Главное продержаться подольше, а порка и долгий день, полный тренировок и вечерних похождений с риском, что их обнаружат, в этом помогали. Все равно заживет почти сразу. Но пока рубцы саднят, отзываются короткими вспышками боли, когда Вэй Усянь гладит и сжимает его зад сильными пальцами. Растягивает его он так же нетерпеливо, удивительно, что не забыл про масло — Цзян Чэн чувствует, как оно щекотно стекает по бедрам, как скользко от него внутри. Член входит легко, заполняет, и Цзян Чэн хватается за плечи Вэй Усяня, чтобы удержаться, стонет негромко, одобрительно. Объединять ци становится все легче. Как с полетом на мече: стоит понять принцип, и дальше все получается будто само, почти не приходится сосредотачиваться, думать — тело и без того знает, что делать, отдает в ответ на ласки ци, берет свое. Движение внутри медленное, приятное — в таком ритме его можно выдерживать долго, не позволяя себе соскользнуть в более яркое удовольствие. Для этого время придет позднее, и тогда энергия будет общей, и они тоже станут едины. — Куда ты спешишь? — тихо возмущается Цзян Чэн, когда Вэй Усянь пытается ускориться. — Рано еще. — А ты зачем меня так сжал? В ответ Цзян Чэн напрягает мышцы, стискивая его член еще крепче, но перестает, когда Вэй Усянь глухо стонет и несильно прикусывает его за плечо. Как бы и правда не кончил слишком быстро. Цзян Чэн не предупреждает о том, что собирается делать, просто представляет — но сейчас и этого хватает, и, когда он, оттолкнувшись от пола, обхватывает талию Вэй Усяня ногами, тот догадывается, ловит и крепче вжимает в дверь. Так член входит еще глубже, и Цзян Чэн резко выдыхает, чувствуя, как приятно подрагивает все внутри. Теперь уже скоро, жар разгорается, становится нестерпимым, пусть еще и не наполнил все тело. Цзян Чэн вскрикивает от того, насколько это хорошо, и тут же заставляет себя замолчать, вдруг понимая, что не помнит, вешали ли они на дверь талисман. — Не сдерживайся, — шепчет Вэй Усянь, не прекращая двигаться в нем. — Никто не услышит. Его удовольствие и любовь ощущаются уже почти как свои. Цзян Чэн ему верит. Стонет он громко, но недолго: Вэй Усянь почти сразу лезет целоваться и становится не до того. Сияющий пик все ближе; сжимаясь вокруг Вэй Усяня всем телом и чувствуя общий поток ци, Цзян Чэн на миг жалеет, что не сможет дотянуться рукой до собственного члена. В этом нет необходимости: не важно, кто окажется первым, сияющий пик все равно у них будет общим на двоих. Но Цзян Чэн все равно предпочитает, когда к чужому смутному ощущению сжимающей член тугой скользкой плоти, добавляется настоящее прикосновение горячих пальцев — и когда он все-таки действительно его чувствует, не сразу понимает, что это не его собственное воображение, а Вэй Усянь умудрился просунуть ладонь между ними, удерживая его на весу одной рукой. Уронит еще… но и эта мысль не задерживается надолго. А потом все накрывает слишком острым и ярким удовольствием, счастьем, силой. За ними Цзян Чэн даже не замечает, когда Вэй Усянь сползает вместе с ним на пол, приходит в себя уже сидя у двери, сплетясь с ним руками и ногами — и уже не чувствуя в себе его члена. Видимо, выскользнул. Хочется его обратно. А еще — наконец снять сырую от пота одежду и прижаться кожа к коже. — Если бы ты дал мне раздеться и дойти до кровати, не пришлось бы сейчас вставать, — тихо ворчит он. Вэй Усянь хмыкает в ответ, дыхание горячо касается шеи. Ему хорошо и здесь. Цзян Чэн поднимает голову, упираясь затылком в дверь. Внутри свиваются волны тепла, и настроение не портит даже то, что он не обнаруживает на двери никаких талисманов. — Ты не запечатал дверь, — сообщает он и скорее чувствует, чем видит, как Вэй Усянь пожимает плечами. — Забыл. Не до того было. — А почему сказал, что не услышат? А если бы проходил кто? — Так ведь и не услышали. Что тебе не так? Веселится. Так можно препираться вечно — привычно, от этого тоже хорошо и спокойно. — Дай запечатаю дверь, — все-таки выдыхает Цзян Чэн, неохотно отодвигаясь и пытаясь встать. — И пойдем уже в кровать. Вэй Усянь отпускает его сразу, но стоит закончить с делами и лечь, как тут же оплетает руками и ногами, прижимаясь вплотную, будто связи энергий и разумов мало, надо и телом притереться. Спать не хочется, поэтому они просто лежат рядом. Разговаривать так, когда между телами течет общий поток ци, еще приятнее, молчать — тоже. — Как думаешь, они действительно вернут дяде Цзяну мечи? — Надеюсь. Отец уже летал за ними, но тогда мечи ему не отдали. Теперь Цишань Вэнь вызвал их сам — глав кланов, чьи мечи забрали. И никто не отказал, так же, как в тот раз, когда от них потребовали заложников. Это злит, но то, что такие письма получили и главы других орденов, дает надежду, что мечи все-таки вернут. Цзян Чэну не хватает Саньду. Без него тоскливо, будто часть себя потерял. За окном уже заметно светлее, чем когда они вернулись: все никак не получается привыкнуть, насколько долго они теперь идут к сияющему пику, за удовольствием часы проходят слишком быстро. Когда в свете, проникающем сквозь щели ставен, уже можно разглядеть и дальние углы комнаты, и то и дело оказывающиеся у лица растрепанные пряди Вэй Усяня, Цзян Чэн вздыхает. — Пора идти. Мне еще помыться надо перед тренировкой. — Ага. А я пока посплю. — Огладив напоследок Цзян Чэна, Вэй Усянь разжимает объятия и тут же тянет к себе одеяло, укутываясь с головой. Цзян Чэн несильно тыкает его в бок, прежде чем пойти собирать одежду. — Лучше прутья убери. — Уберу. А потом — спать. — Словно почувствовав его осуждающий взгляд через одеяло, Вэй Усянь высовывается ненадолго. — Ну что? Если я приду так рано, это будет подозрительно. — Все равно не задерживайся. Мать опять будет ругаться, если опоздаешь на тренировку. Но он, конечно, все равно опаздывает: вбегает на площадку, когда разминка уже в самом разгаре. Мать хмурится, но ничего не говорит. В последний месяц она пребывает не в духе даже чаще обычного, а сегодня кажется обеспокоенной — возможно, из-за отъезда отца. Но парное совершенствование сказалось и на тренировках: даже будучи не в настроении, мать не ругается, что он совсем не растет, как заклинатель. Касаясь его плеча, она все чаще не морщится, а одобрительно кивает — слов похвалы не говорит, но Цзян Чэн и без того видит, что она довольна его результатами. Она продолжает смотреть на Вэй Усяня с подозрением, но, кажется, больше не злится из-за того, чем они занимаются — пока они делают это в комнате, ночью, соблюдая приличия, как когда-то обещал отцу Цзян Чэн. Вряд ли она рада, но видимая польза от парного совершенствования по крайней мере помогает ей смириться с их отношениями. После тренировки у них есть свободное время до вечерних занятий — раньше всегда казалось, что недостаточно, а теперь приходится каждый раз искать, чем бы его заполнить. Даже когда мать уходит, ученики не разбегаются. Сидя рядом с Цзян Чэном на ограде, Вэй Усянь смотрит на небо, задумчиво покусывает сорванную травинку. — Опять стрелять по змеям? — спрашивает он так, чтобы слышал только Цзян Чэн. — Ветер хороший, но надоело уже. Раньше они могли бы искупаться в озере, сплавать за лотосами или еще что-нибудь — Вэй Усянь наверняка придумал бы интересное развлечение. Но теперь у них осталось мало вариантов. — А что еще делать? — Цзян Чэн пожимает плечами. — Хочешь вместо этого в библиотеку пойти заниматься? — Ну, заниматься с тобой я бы пошел и в библиотеку… Правда, ты же все равно не согласишься. Цзян Чэн хотел бы этого больше всего: уже сейчас пойти — не в библиотеку, конечно, в комнату, — обнимать, целовать, вбиваться в горячую тесную плоть. — Сам же знаешь, что нельзя. — Знаю. Ладно, давай стрелять по змеям. Он соскакивает с ограды и сразу кажется, будто и не унывал только что. Луки у них с собой, но за змеями приходится бежать в комнату, где, прижав дверь, Цзян Чэн все-таки ловит его, целует по-быстрому, хватая за зад и прижимаясь как можно теснее, успокоив себя тем, что это совсем недолго, никто не заметит. На обратном пути Вэй Усянь улыбается, и самому Цзян Чэну тоже хочется улыбнуться, но он сдерживается. — Что, уже предвкушаешь, как опять будешь гонять младших за своим змеем? — замечает второй шиди, когда они подходят к площадке. — Конечно. Должно же у меня быть хоть какое-то утешение, раз меня не выпускают за ворота. — Нет бы пораньше выстрелить, чтобы нам далеко не бежать! — тут же начинает жаловаться шестой шиди, которому приходится бегать за чужими змеями чаще всех. Стреляет он вполне сносно, на самом деле, просто пока хуже остальных. — С чего бы это? Тогда Цзян Чэн выиграет! Цзян Чэн и без того знает, что уступает ему в умении, но Вэй Усянь говорит это не чтобы задеть, и его слова не обижают. — И Цзян-сюн пусть стреляет пораньше! — Нет уж, лучше ты учись стрелять дальше, тогда и бежать не придется! Они все выпускают змеев одновременно, ждут, когда ветер унесет их достаточно далеко. Цзян Чэн знает, что Вэй Усянь выигрывает почти всегда, но все равно каждый раз надеется, что сумеет обойти его. Все шиди уже выпустили стрелы, но за ними Цзян Чэн не следит, они, в отличие от Вэй Усяня, ему не соперники. Надежда тает с тем, как их змеев уносит все дальше, а Вэй Усянь еще даже не поднял лук — только наблюдает, прикрыв глаза от солнца ладонью. Цзян Чэн все-таки стреляет первым — и уже тогда переводит взгляд на Вэй Усяня. Его пальцы начинают медленно натягивать тетиву, и Цзян Чэн не может не любоваться на них — длинные, красивые, сильные. Хочется, чтобы они уже сейчас ласкали его тело, а до ночи еще далеко. Наверное, он смотрит слишком пристально, Вэй Усянь усмехается краешком губ, говорит тихо: — Не отвлекай. — Разве я что-то делаю? Отвлекал бы я тебя совсем иначе, — так же шепотом отзывается Цзян Чэн. Напряженные пальцы разжимаются, выпуская стрелу, Вэй Усянь смеется, и только тогда Цзян Чэн вспоминает о парящем в небе змее. Забыл. Ну и ладно, на что там смотреть, все равно наверняка попал. Вэй Усянь тоже в себе уверен: даже не проверяя, оглядывается на толпящихся шиди: — Вы же принесете и наших змеев, да? Поворчав для вида, они наконец убегают, и Цзян Чэн усаживается на землю рядом с Вэй Усянем, заставляя себя держаться на приличном расстоянии; а то ведь точно не удержится и обнимет. — Интересно, почему дядя Цзян так долго… — говорит он вдруг, и Цзян Чэн пожимает плечами. Он и сам старается не думать лишний раз. — Хорошо бы в этот раз все получилось. — Да. Цзян Чэн уверен в том, как пройдет оставшееся время до возвращения отца: в конце концов, теперь каждый их день похож один на другой и ничего не происходит, — но он ошибается. Видя, как шиди бегут обратно, Цзян Чэн не сразу понимает, что ему показалось неправильным: у них нет с собой змеев, за которыми они отправились, и они слишком торопятся. А поняв, чувствует неожиданную тревогу. — Что случилось? — Вэй Усянь поднимается с места даже чуть раньше него. — Женщина из клана Вэнь забрала шестого шиди! Он узнает ее сразу: красивая, пусть и одета слишком вульгарно, с избытком украшений и дорогих тканей. Но, несмотря на красоту, у Цзян Чэна она и раньше вызывала только неприязнь — еще со времен Безночного города, тем, как она себя там вела, — а после того, как она оставила клеймо Вэй Усяню, неприязнь перешла в ненависть. Вэй Усянь тогда, конечно, тоже отличился: это же надо было додуматься так подставиться, Цзян Чэн каждый раз злится, видя уродливый знак на его коже. Но уже слишком привык к мысли, что то, что произошло в пещере, забылось, что отцу вернут мечи. Глядя на приближающийся небольшой отряд в одеждах со знаком солнца и идущую впереди их Ван Линцзяо, Цзян Чэн отчетливо понимает, что их появление не принесет им ничего хорошего. Мать тоже выходит на шум, оглядывается на них с шиди и, не особо слушая их объяснения, переводит все внимание на пришедших. — Для чего ты схватила адепта моего ордена? — О, я вам все объясню. Давайте пройдем в дом, ни к чему вести разговоры на пороге. Ван Линцзяо ходит по их дому, комментирует и критикует все, что видит, и Цзян Чэн чувствует, как недавнюю тревогу сменяет злость. Как она смеет! Мать молчит, и это тоже злит. Добравшись до Главного зала, Ван Линцзяо без приглашения усаживается на почетное место, и, глядя на застывшее выражение матери, Цзян Чэн наконец понимает, что происходящее все это время ему напоминает: затишье перед бурей. Все закончится очень плохо. Не дождавшись ни угощения, ни вопросов, Ван Линцзяо обиженно дуется, но все-таки переходит наконец к делу. Правда, говорит совсем не о шестом шиди. — Судя по всему, все слуги в этом ордене несносны. Я пришла требовать наказания для одного из них. Этот Вэй Ин постоянно пытался затеять смуту, вел себя непочтительно и оскорбил молодого господина Вэнь и весь орден Цишань Вэнь! Он… — Тебе было мало прошлого раза?! Ты все-таки навлек беду на орден Юньмэн Цзян? — Не дослушав, мать резко оглядывается, и пусть она смотрит не на него, у Цзян Чэна по спине пробегают мурашки. Сдерживаемая так долго ярость матери наконец нашла выход. Цзыдянь на ее пальце искрится фиолетовыми молниями и, кажется, в любом момент готов развернуться в кнут. — Она врет! — Цзян Чэн слышит свой голос, и сам себе удивляется. — Что это вы хотите сказать, молодой господин Цзян? — Молчи, Цзян Чэн, — коротко бросает мать, даже не глядя на него. — Так орден Юньмэн Цзян собирается разобраться с произошедшим? Мать не торопится отвечать, крутит на пальце Цзыдянь, который снова выглядит, будто обыкновенное кольцо. — Он будет наказан, — сообщает она наконец. — Как? — Выпорот плетью на площади. С оглашением вины и принесением публичных извинений клану Цишань Вэнь. Ван Линцзяо прижимает к ярким от краски губам палец, будто сомневаясь, и, как бы ни был Цзян Чэн возмущен, это все-таки выход. Но его надежда не сбывается: она почти сразу отмахивается, губы кривятся в неприятной улыбке. — Похоже, в прошлый раз это не слишком помогло? — Она с наигранным огорчением качает головой. — Может, нужен более запоминающийся урок? — И что ты предлагаешь? — Мать хмурится, но теперь Цзян Чэн не понимает, на кого именно она злится — и что будет делать дальше. — Отрубите ему правую руку. Молодой господин Вэнь великодушен и согласится довольствоваться такой малостью, оставив ему жизнь. Мать все больше мрачнеет, задумывается, и Цзян Чэн боится ее решения. Он не знает, что будет делать, если она согласится — наверное, бросится закрывать Вэй Усяня собой, чем бы это ни закончилось для них обоих. — Руки ему нужны для другого, — наконец говорит мать, и Ван Линцзяо непонимающе моргает. — Ими он удовлетворяет своего господина. Так же, как ты своего. Цзян Чэн чувствует, как начинает гореть лицо, и одновременно понимает: никто из адептов Цишань Вэнь не выйдет из этой комнаты живым, иначе бы мать не выдала их тайны. Понимает за миг до того, как сверкающая петля Цзыдяня захлестывает горло Ван Линцзяо, вздергивая ее с места. Она умирает, не успев издать ни звука и, скорее всего, даже не поняв, что произошло. Сопровождающие ее адепты живут не намного дольше. Раньше Цзян Чэн не думал, что мать и ее служанки умеют действовать настолько слаженно, никогда не видел их вместе в бою и, кажется, никогда по-настоящему не знал свою мать. На миг он верит, что все закончится хорошо, вот она, та буря, которой он ждал и боялся. Но с улицы доносятся хлопки сигнальных фейерверков, и Цзян Чэн понимает, что все только начинается. Из-за того, что они пришли сюда сразу с тренировки, у них с собой обычные мечи — гораздо менее быстрые, чем Саньду или Суйбянь, но так они хотя бы тоже могут сражаться. Раньше Цзян Чэн убивал только темных тварей и никогда — людей. В первый раз он медлит, не решаясь нанести удар, и не попадает под чужой меч только потому, что оказавшаяся рядом Иньчжу — или Цзиньчжу, Цзян Чэн не может различить их в этом хаосе, — перерезает его противнику горло кинжалом. В следующий раз Цзян Чэн уже не сомневается — и пытается не думать. Все вокруг сражаются, но Цзян Чэн замечает только Вэй Усяня и мать, старается не потерять их из виду, боится, что иначе больше никогда их не увидит. Вокруг матери сверкают фиолетовые молнии Цзыдяня, она выкрикивает приказы, но адептов в вэньских одеждах слишком много — гораздо больше, чем вошли в ворота Пристани Лотоса вместе с Ван Линцзяо. Они уже успели проникнуть в дом; еще больше их снаружи, и бой идет, кажется, уже повсюду. — К пристани подходят еще корабли со знаменами Цишань Вэнь! И Цзян Чэн наконец понимает, откуда их так много, кому предназначались выпущенные фейерверки. И почему отца выманили из дома именно сегодня. А в следующий раз, оглянувшись, видит, как мать сражается с Вэнь Чжулю, и на миг застывает от нехорошего предчувствия: сложно не бояться Сжигающего Ядра и его ужасной способности, его присутствие — слишком плохой знак. Ван Линцзяо не упоминала, что он тоже здесь… Но на него выбегает следующий противник, и Цзян Чэну снова приходится сражаться и не думать. Успевает стемнеть, и уже невозможно понять, сколько времени прошло. Никто не зажег факелы, но вокруг все равно светло от огня и вспышек талисманов и заклинаний. Мать снова оказывается рядом, и Цзян Чэн успевает обрадоваться, что она победила, но ошибается. — Скорее, они не смогут задержать его надолго. Мать идет быстро, почти волочет его, удерживая за одежду. По пути, не останавливаясь, она выхватывает из толпы Вэй Усяня, и тоже тащит его за собой, ничего больше не объясняя. Она выглядит слегка усталой, но, как всегда, уверенной в том, что делает. Они выходят через калитку в задней части Пристани Лотоса к небольшой заводи с лодками — здесь их гораздо меньше, чем на главной пристани, но и людей почти не бывает; обычно именно отсюда они отплывали с Вэй Усянем и шиди, направляясь на поиски очередных приключений. Сюда бой еще не дошел, но его шум все равно слышно слишком хорошо. Мать затаскивает их обоих в лодку. — Уходите! Плывите в Мэйшань к сестре. И раньше, чем Цзян Чэн успевает что-либо спросить, возможно — начать спорить, потому что как они могут уехать, когда в их доме происходит такое, — надевает на его палец Цзыдянь: в виде кольца он оказывается неожиданно легким и холодным, будто она не сняла его только что со своей теплой руки. — Матушка… зачем вы отдаете его мне? — Он догадывается, что это может означать, но не хочет верить. Когда мать вдруг обнимает его, крепко прижимая к себе, становится еще страшнее. Цзян Чэн не помнит, чтобы она когда-либо так его обнимала. — Вы не отправитесь с нами? Она отстраняется, качает головой, и едва Цзян Чэн успевает подумать о том, чтобы попытаться удержать ее, Цзыдянь на его пальце превращается в кнут, оборачивается вокруг него и сидящего рядом Вэй Усяня, приматывая их друг к другу и не давая пошевелиться. — Матушка! — Тише! Он отпустит вас, когда окажетесь в безопасном месте. Не возвращайтесь! — Она сходит с лодки на берег, но задерживается, чтобы посмотреть на Вэй Усяня. — Вэй Ин, ты говорил, что любишь его? Тогда обещай, что защитишь его, даже если для этого тебе придется умереть. Цзян Чэн замечает как напрягается прижатый к нему Вэй Усянь, не видит, но чувствует, что тот кивает в ответ. — Да, я его защищу. Мать поджимает губы, но больше ничего не говорит, только смотрит еще раз на Цзян Чэна, прежде чем перерубить трос, привязывающий лодку, и с силой оттолкнуть ее от причала. Цзыдянь держит крепко, впивается в плечи, пока они дергаются, пытаясь освободиться, но стоит убедиться, что ничего не выйдет, и перестать, и Цзян Чэну кажется, что светящиеся петли согревают, будто мать до сих пор обнимает его. Цзян Чэн всхлипывает и только тогда замечает, что по лицу текут слезы. Вэй Усянь возится рядом, нашаривает его ладонь и сжимает — и Цзян Чэн тут же хватается за его руку, чтобы удержать хотя бы его. — Мы вернемся, как только Цзыдянь отпустит, вряд ли мы за это время успеем уплыть слишком далеко, — говорит Вэй Усянь негромко, будто размышляя вслух. Цзян Чэн не отвечает, но бездумно кивает, соглашаясь с его словами. — Все будет хорошо, в Пристани Лотоса много адептов, а Вэни — плохие воины. Кроме Сжигающего Ядра. И их все еще слишком много… Наверняка Вэй Усянь тоже помнит об этом, просто пытается успокоить его и себя, все равно они не смогут ничего сделать, пока Цзыдянь их не отпустит. — Может, дядя Цзян успеет вернуться и сделает что-нибудь. Наверняка то письмо было обманом, чтобы выманить его из Пристани Лотоса. Цзян Чэн и сам в этом уверен. Отец и дюжина адептов, уплывших с ним утром… Хоть бы они успели вернуться. От мысли, что мать осталась одна оборонять их дом, снова становится тяжело, и Цзян Чэн невольно дергается в путах. Если бы получилось вырваться, скорее отправиться ей на помощь… Вэй Усяня крепче сжимает его руку, и Цзян Чэн снова затихает. — Хорошо, что шицзе сейчас в Мэйшане. — Да. — Теперь Цзян Чэн отзывается. Голос звучит непривычно глухо. Хорошо, что сестра в безопасности. Объятия Цзыдяня разжимаются спустя час, он сворачивается в кольцо и непривычно холодит палец. Цзян Чэн не сомневается, что Вэй Усянь попытается его отговорить, раз обещал матери защитить, но тот не спорит, и они отправляются обратно. Грести руками тяжело, но когда Вэй Усянь находит на берегу подходящий для весла ствол бамбука, дело идет лучше. Ночь кажется слишком длинной, Цзян Чэн хочет, чтобы она поскорее закончилась. Но боится, что утро тоже не принесет ничего хорошего. В Пристани Лотоса на удивление тихо и темно: занимавшиеся пожары потушены, людей вокруг не видно. Цзян Чэну хотелось бы верить, будто это означает, что Вэней прогнали, но прежняя тревога никак не отпускает, становится только сильнее. Они не плывут к главным воротам и не могут проверить, на месте ли корабли Вэней, но так больше шансов подкрасться незаметно. Оставив лодку в касающихся воды ветвях старой ивы, они бесшумно выбираются на берег. Вэй Усянь жестом показывает идти к тому самому тайному лазу через стену, Цзян Чэн идет за ним. Карабкаться, ставя ноги в привычные выемки между камнями, легко, но Цзян Чэн медлит и не сразу решается заглянуть за край. А когда все-таки смотрит, стискивает зубы и крепче хватается за стену: на тренировочной площадке свалены в кучу мертвые тела, лиловые флаги Юньмэн Цзян сорваны, а по внутреннему двору ходят люди в одеждах со знаком солнца. Он с самого начала не верил, что все закончится хорошо, но убедиться в этом оказывается слишком больно. Хочется кричать и плакать, но еще больше — кинуться на стоящих рядом с кучей тел Вэнь Чао и Вэнь Чжулю, рвать на части пусть даже голыми руками. Цзыдянь на пальце начинает шипеть и светиться фиолетовым, и Цзян Чэн торопливо накрывает его левой рукой, чтобы он их не выдал. — Ты должен был защищать Ван Линцзяо! Почему она мертва? — Она приказала, чтобы я ждал за воротами. Как вы и говорили, я подчинился ее приказу. — Это все проклятые Цзяны! Они могли просто уйти и уступить это место для надзирательного пункта Цишань Вэнь! Какой надзирательный пункт? Цзян Чэн не слышал об этом ни слова от Ван Линцзяо, но, возможно, она просто не успела сказать… — Зря ты ее убил слишком быстро. Она даже не узнала, что ее муж мертв. Наверняка думала, что он вернется и спасет ее! — Она была хорошим воином. — На любого воина достаточно отправить побольше людей. Орден Цишань Вэнь велик, у нас много адептов. Вряд ли мать ждала возвращения отца, но Цзян Чэн ждал. Им было мало выманить его из Пристани Лотоса, ловушка была гораздо опаснее. Цзян Чэн даже не подумал, что такое могло случиться, что опасность грозила не только матери. Он чувствует, как темнеет перед глазами, и стискивает пальцами шершавый камень, чтобы не упасть, потому что сил вдруг не остается. Он не помнит, как спускается со стены, как Вэй Усянь отводит его к лодке, и не думает, куда они направляются после, когда, отправив лодку вниз по течению, дальше шагают пешком. Наверняка Вэй Усянь знает и все сделает. Они быстро идут по лесу под начинающимся дождем, и Цзян Чэн вяло перебирает мысли, старательно избегая самых страшных. Ему не хочется верить, что все произошло на самом деле, будто если не принимать этого, то все еще можно будет исправить. Вэй Усянь идет впереди, и Цзян Чэн не видит его лица, но он помнит, что, пока они смотрели на груду трупов и ходивших по Пристани Лотоса Вэней, Вэй Усянь тоже плакал. Даже сейчас он идет тяжело, плечи поникли. Наверное, он ведет их в Мэйшань, к сестре. Все равно больше некуда. Юньмэн Цзян не был самым защищенным орденом: без высоких каменных стен, как в Нечистой Юдоли, не укрытый в горах, как Гусу Лань; он не сторонился простых торговцев и крестьян, как Ланьлин Цзинь. Они всегда были более легкой мишенью, чем остальные Великие ордена. Возможно, именно поэтому Цишань Вэнь решили устроить надзирательный пункт именно в Пристани Лотоса. А, может, пришли не только к ним… Слова Вэнь Чао это подтверждали, он даже не вспомнил про Вэй Усяня. Но мысль о том, что если бы тот не привлекал к себе внимание в лагере и потом, в пещере черепахи, беда обошла бы их дом, никак не отпускает. Наоборот, только крепнет, превращается в неприятную уверенность. Цзян Чэн замирает на месте, мучительно выбирая, сделать шаг вперед или повернуть обратно, к дому, не видя смысла идти куда-либо. Он может веруться, отомстить хотя бы Вэнь Чао — и умереть, скорее всего. В любом случае, слишком тяжело и дальше выносить неизвестность, этот бессмысленный побег. Похоже, перестав слышать за собой шаги, Вэй Усянь тоже останавливается, оглядывается и подходит к нему. — Цзян Чэн? Цзян Чэн бьет его по лицу — по-настоящему, не как иногда дружеской потасовке. Этим никого не вернешь, но, возможно, подравшись, он сумел бы выплеснуть злость и напряжение, прийти в себя. Вэй Усянь не отвечает ни на первый удар, ни на второй, просто стоит перед ним, позволяя делать с собой все, что угодно, и у Цзян Чэна опускаются руки. Такое избиение не приносит облегчения, становится только хуже. Он падает на колени в мокрую от дождя траву, воет тихо и безнадежно. Но не отталкивает Вэй Усяня, когда тот садится рядом, прижимает к себе. А позже, чуть успокоившись, все-таки поднимает на него взгляд, мягко касается его разбитой губы сначала пальцами, а потом и губами, извиняясь. Его лицо тоже соленое от слез. Они засыпают прямо там, в мокрой траве, под льющимся с неба дождем. Цзян Чэн боится, что не сможет уснуть из-за кошмаров, но они так устали, что сон приходит глубокий и тяжелый. Проснувшись, Цзян Чэн не сразу понимает, где он, и еле сдерживает рвущийся изнутри плач, когда вспоминает, что случилось. Все тело ломит от сырости и усталости, горло болит. — Пора идти, — говорит Вэй Усянь, и они снова бредут дальше. Временами ему кажется, что сон не закончился, и что все происходившее в Пристани Лотоса тоже было кошмаром, от которого еще можно очнуться — и все снова станет хорошо. Поначалу он утешает себя этой мыслью, но это не помогает, и он перестает пытаться. Просто идет за Вэй Усянем, позволяет слезам течь по лицу, иногда трогает по-прежнему холодное кольцо Цзыдяня на пальце и напоминает себе о мести — пока не задумываясь, как будет этого добиваться, просто представляет, что сделал бы с Вэнь Чао и Вэнь Чжулю, и с каждым из тех, кто был вчера в Пристани Лотоса. Вэй Усянь вдруг останавливается, и, вынырнув из своих мыслей, Цзян Чэн замечает, что дождь закончился и в просветах между тучами иногда показывается солнце, а чуть в стороне видно невысокие дома небольшой деревни. — Подожди здесь, — говорит ему Вэй Усянь, — я достану нам еду. В другой раз Цзян Чэн начал бы спорить, но сейчас у него нет на это сил: он кивает и садится на кочку у дороги. Убедившись, что он не собирается увязаться следом, Вэй Усянь уходит. Хватает Цзян Чэна ненадолго: проходит немного времени, и начинает казаться, что с Вэй Усянем что-нибудь случилось, что и он уже не вернется; даже охватившее его оцепенение становится не таким глубоким, уже не спасает. Цзян Чэн слишком боится потерять Вэй Усяня. Сложно только встать и сделать первые шаги, а потом походка становится все увереннее, мысли — четче. Беспокойство за Вэй Усяня придает сил, заставляет действовать. По поселку он идет осторожно, не привлекая к себе внимания, стараясь не оказываться там, где его будет видно слишком хорошо. Наверняка проклятые Вэни в Пристани Лотоса уже проснулись и обнаружили, что их нет среди убитых; их могут искать. Предосторожность оказывается не лишней: небольшой отряд заклинателей в одеждах с красными клановыми узорами, идущий по главной улице деревни, видно издалека. Стоя в стороне, Цзян Чэн внимательно наблюдает за ними. Среди них нет тех, кого он ненавидит больше всего, и все-таки Вэй Усянь был прав: чтобы им отомстить, ему придется подождать, напав на них сейчас и погибнув, он ничего не добьется. Вэни сворачивают в сторону, направляясь к лотку торговца жареными лепешками, и только тогда Цзян Чэн замечает возле него Вэй Усяня: ученическая форма Юньмэн Цзян, даже потрепанная и грязная, все еще остается слишком узнаваемой. Судя по неторопливому шагу Вэней, вряд ли они уже обнаружили Вэй Усяня, но скоро они окажутся рядом, а тогда точно поймут, кто перед ними. А Вэй Усянь даже не видит их, так занят разговором с торговцем. Цзыдянь на пальце снова искрится — впервые за сегодняшний день: наверное, почувствовал его злость на Вэй Усяня за то, что тот пропустил приближающуюся опасность, и ненависть к Вэням, которые никак не оставят их в покое и, почти полностью уничтожив его семью, теперь собираются забрать у него и Вэй Усяня. Цзян Чэн поднимает с земли небольшой камень, целит в затылок самого высокого из Вэней, понимая, что делает большую глупость, но просто не может поступить иначе. Вэнь с негромким возгласом хватается за голову, оглядывается, и тогда Цзян Чэн кидает еще один камень, чтобы наверняка привлечь их внимание, и бежит как можно быстрее, надеясь, что произойдет чудо и ему удастся оторваться от них, затерявшись на узких улицах. Конечно, это было глупостью. Они оглушили его, и в себя Цзян Чэн приходит уже в камере Пристани Лотоса. Он сразу узнает ее, потому что будущий глава должен помнить все комнаты, что есть в его доме. Отсюда есть выход — хорошо запрятанный, о котором и раньше знало всего несколько человек, включая отца, а теперь, скорее всего, — только он. Цзян Чэн мог бы попытаться выбраться, но руки связаны за спиной, и ему не дают времени: стоит зашевелиться, и дверь тут же распахивается, будто они только и ждали, когда он очнется. — Неужели и правда надеялся, что сможешь сбежать? — Теперь ухмылка Вэнь Чао кажется особенно мерзкой. У него в руках дисциплинарный кнут Юньмэн Цзян — Цзян Чэн узнает и его, потому что знает любой артефакт в каждой комнате и тайнике дома. Он шевелит пальцами и не чувствует так и не ставшего привычным холода Цзыдяня. Ничего другого он и не ожидал. Вэнь Чао делает короткий жест в его сторону, двое стражников поднимают его с пола и ставят на ноги, продолжая удерживать. Цзян Чэн видит замах кнута — и через пару ударов сердца чувствует, как по груди разливается боль, настолько сильная, что трудно дышать. Если бы он смог, он бы закричал, а так только хватает воздух ртом, не замечая ничего из-за темноты перед глазами. Когда темнота отступает, он снова видит перед собой Вэнь Чао. — Это за мою Цзяо-Цзяо, — сообщает он, но особо расстроенным не выглядит, как и тогда, когда просто оставил ее труп среди других мертвых тел. Видимо, она ему уже надоела. Цзян Чэн смотрит мимо него, на стоящего за его плечом Вэнь Чжулю. — Ты убил мою мать! Цзян Чэн не спрашивает, но Вэнь Чжулю отвечает. — Да. — Но сначала он выжег ее золотое ядро, — встревает Вэнь Чао, и Цзян Чэн дергается, чтобы кинуться на него, забывая, что его держат, а на руках веревка. Ему не дают и на шаг приблизиться к Вэнь Чао. Вэнь Чжулю подходит к нему, молча прижимает руку к его груди, и то, что Цзян Чэн чувствует после, гораздо хуже боли от кнута. Он кричит, когда огонь растекается по меридианам, когда вдруг становится пусто там, где раньше было ядро. И понимает, что уже никогда не сможет ни отомстить убийцам его родителей, ни почувствовать того единения с Вэй Усянем, какое было у них раньше. Хотя из-за этого можно не переживать: вряд ли он еще хоть раз увидит Вэй Усяня. Возможно, даже лучше, что он его больше не увидит.