Глава 5 "Вилкой по внутренностям"
13 декабря 2024 г., 05:00
Капли ударяются о жесткую материю, впитываются в блондинистые длинные волосы, стекают по лбу и глазам, и он их даже не закрывает, игнорируя дождевые капли. Холодно.
Он стоит на улице в одном пиджаке и футболке с брюками, совершенно не обращая внимания на то, что одет не по погоде. Отойти под крышу? Какая разница, в конечном счете вода высохнет.
На плече висит кожаный рюкзак. Просто для красоты, без веской причины. Потому что внутри он был совершенно пуст, как и вся внутренность той человеческой оболочки, натянутой на звинящее пространство.
Петр Верховенский ступает по лужам вперед, моча черные носки, выглядывающие из-за лакированных ботинок. Не для кого выглядеть ьесподобно и хорошо.
Он приветливо машет, когда видит подходящего Аркадия, крепко держащего в руках черный большой зонт.
— Ох! Петя, да ты же весь промок! — он поджимает губы, шлепая серыми кросовками по асфальту, чтобы скорее укрыть своего товарища от надоедливых капель.
— Почему зонт не взял? — и у Верховенского, наверное, не хватит сердца, чтобы сказать, что у него этого зонта никогда и не было.
Это была уже, кажется, восьмая их встреча, и доверие между откровенно разными людьми только крепчало.
— И тебе привет, друг Аркадий, — он привычно для себя щурит хитро глаза, потирая руки. Холодно.
— Прошу, мы можем зайти за кофе? Я замерз, — явно неловко спрашивает Петр, чем открыто признает свою человеческую уязвимость к холоду. Он бес. Он не должен предаваться таким ощущениям.
Кирсанов на это лишь бодро кивает, сопровождая своего друга до ближайшей кофейни, все время поглядывая того, сам не понимая зачем.
— Я слышал, что ты на… кхм. вписке. Выпрыгнул из окна прямо перед Ставрогиным, — говорит Аркадий, только крепче сжимая ручку зонта, что его костяшки белеют.
Верховенский только кривит лицом, заправляя за ухо выбившуюся из прически прядь золотых волос.
— Я выпрыгнул, потому что не хотел провести вечер в полицейском участке, — хмыкает он, закатывая глаза, — с чего это этот идиот решил, что Петя выпрыгнул только из-за Ставрогина?
— Не похоже на тебя… — только и отвечает Кирсанов, уводя взгляд. Спорить с Верховенским бесполезно, а его колкие язвительные фразочки напрочь отбивали желание как-либо противодействовать юноше.
не похоже. а на кого себя?
кто этот тот самый «я», на которого должен походить верховенский? так просто одна личность из восьмиста, сделанных специально под каждого важного и не очень человечка, встреченного на поломанных рельсах жизни.
и поезд уже вот-вот с них сойдет, унося в овраг машиниста.
— А какой я? — спрашивает Верховенский максимально искренне, до конца не представляя, какой образ сложился в еще не захламленной головушке Аркадия.
Да, интересно получается: ушел из объятий одного учителя только чтобы угодить в змеиную яму другого охотника побеседовать на философские темы.
иногда пьеру становилось интересно, как только дорогой товарищ не уставал от него? от этого трепа, этих едких комментариев и шипения на любое проявление заботы.
какая забота, он же самостоятельный маленький бесеночек! никаких пюрешек и смесей, я сам, я сам, я сам!
наверное, это было нездорово. а может, это просто юношеский максимализм, затянувшийся переходный возраст и подростковый бунт.
всегда хотелось быть самым умным, самым классным и популярным.
полростковые мечты, смачно отбеленные на сияющих экранах.
дисней, никелодеон, медиа медиа медиа.
как там было?
«Denham's Dentifrice.»*
but you can think only of lilies.
и как петенька добился этой американской мечты любого подростка, в детстве представлявшего старшие классы чем-то невероятно увлекательным? много вранья, много перестроек собственного я.
ты пожирал чужие мысли и характеры, словно украшенные сладкой маленькой вишенкой десерты. ел и ел, пока внутри тебя и вовсе не кончилось место под что-то свое, сокровенное, личное.
да у тебя рпп, детка!
— Ну… — он медлит. понятное дело. сам верховенский не мог точно сказать что он, блять, такое.
— Ты сдержанный, спокойный и уравновешенный, всегда стараешься не показывать то, что тебе обидно или грустно… — мальчишка опускает взгояд на асфальт, блестящий в свете неяркого солнца, застеленного огромной простыней облаков.
— Хотя, мне кажется, тебе часто бывает обидно, — безрадостная улыбка мазком маленькой кисти появляется на аккуратных розовых губах, и Пьер на секунду ощущает, как такой же мазок но ножом проходит ровно по уязвимому сердцу.
ого.
кажется, дотянулись до мякотки.
ласково поглаживают подушечками пальцев по оголенным нервам, угрожающе, очень больно.
очень страшно.
Верховенский уводит голубые глаза, пока в голове все набирает мощь белый шум, проникающий, кажется, в каждый уголок бесполезной бедовой головы, неосознанно формируя защитный кокон.
пора снова щетиниться, скалить кошачьи клыки.
тебе не нужно чужое сочувствие.
— Тебе просто кажется. Мне не из-за чего переживать, — он мотает головой, отмахивается, будто бы все и правда так, будто бы он не пытается оттолкнуть от себя, блять, единственного, кто пытается, кто хочет помочь.
— Как скажешь, — и Петя чувствует, что с ним просто не хотят спорить. Не хотят, потому что, кажется, он начнет плакать.
плачущий бес. господи.
как же низко ты пал.
— Но если что, то я всегда готов тебя выслушать, ага? — и эти жизнерадостные глазки встречаются с голубыми и пустыми. И Петру кажется, что кто-то копается вилкой в его кишках.
пальцы цепляются за рукав аркадия, и ему не хочется отставать.
впервые он чувствует себя не в ледяном склепе.
— Иногда мне просто невыносимо.
***
двери медленно распазиваются, и резко ставшие неловкими и кривыми, ноги топчутся на месте, не в состоянии донести хозяина куда-то дальше порога. голубые глаза забито и с ненавистью ярко смотрят перед собой, предвкушая горький вкус ругани и каверзных вопросов. с кем был? почему мокрый? почему я видел как ты трогал за руку какого-то пацана? ты же понимаешь, что это страшный грех? ты же понимаешь, что гомосятину всю эту американскую потом ждет ад? голова кружится и тошнота подступает к горлу. он ненавидел возвращаться в дом, в котором ему приходится жить. видеть лицо до боли похожее на свое. такое же улыбчивое, с хитрым прищуром, однако лишенное двоякости. все четко высечено чернилами на бумаге. — Я дома, дядя Антон, — эхо разносится по большому дому, и Верховенскому уже хочется сбежать. да. дядя антон шагин.
