Моя маленькая

Мне было двенадцать когда я сильно заболела. Температура была почти сорок и мне было настолько плохо что я даже с кровати не вставала. Милен тогда взяла отгул на работе (всё ещё не знаю кем она работает) и сидела всё это время со мной. — Вызову врача, — сказала она, глядя на градусник. После того как приехал врач и осмотрел меня: — Вызывайте «скорую» или сами отвезите в больницу, подозрение на пневмонию. И это оказалась она. Вот только меня никто в больницу не госпитализировали. Назначив лечение, меня отправили домой. Дома я целый месяц и болела под присмотром Милен. Она и ставила мне уколы и отвозила в больницу на следующие обследования. Признаюсь, но мне ужасно нравилось её забота и внимание ко мне. Но пневмония была просто ужасной. Я кашляла выхаркивая гной из лёгких. Дышать было тяжело а кашель вызывал боль. Тогда я всё плакала от паршивого состояния, облегчение не наступало и в эти моменты тётя Милен сидела со мной и гладила по голове. — Не оставляй меня, — сказала я и крепко сжала её руку. — Мне очень плохо. — Я не оставлю тебя, — сказала она продолжая гладить меня по голове. — Поспи. В тот момент я была безумно ей благодарна за поддержку. Наверное мы никогда не были настолько близки как в тот момент. Это был мой последний раз, когда я настолько тяжело болела что тёте приходилось со мной сидеть. Остальные разы, когда я болела, она уже ни так со мной нянчилась. Ну и я там не так сильно болела. А в тринадцать лет, когда я снова сбежала из дома и меня сбила машина. Был открытый перелом ноги и я два месяца провела в больнице. Тогда тётя пришла ко мне только один раз. Она пришла и зайдя в палату смотрела на меня несколько минут и ничего не говоря вышла. Больше она не приходила. Мне было ужасно обидно. Я даже плакала ночами. Нас в палате было шесть человек и к остальным пятерым родители приходили. Приходили друзья и другие родственники. Ко мне вообще не приходили, и ребята в палате думали, что я сирота. Но, наверное, так и было. Тётя Милен была моим опекуном. За мной она приехала только в день выписки. Я шла к ней с трудом. Нога болела но хотя бы ходить могу, теперь без помощи костылей. Тётя даже не вышла из машины. Я сама нашла её на стоянке и села. Всю дорогу до дома мы молчали. А когда машина остановилась я вдруг расплакалась. — И чего же ты плачешь? — Равнодушно посмотрела она на меня. — Почему ты тогда ушла? Почему не навещала? — А надо было? — Она внимательно смотрела на меня сжимая в руке ключи от машины. — Ты же не хотела со мной жить. Сбежала от меня и ещё хотела, чтоб я тебя навещала? — Но ты даже не звонила. Ничего не передавала мне. Там все в палате и даже в отделении считали, что я сирота. — Так ты и так сирота. Забыла? Я твой опекун, я не твоя мать. — Но ты же меня любишь? Она не ответила а я выскочила из машины. Мне было ужасно обидно. Слёзы не останавливались и я глубоко вдохнув решила уйти. Она меня не любит и смысл мне оставаться с ней? — И куда же ты? — Оглядываюсь, видя тётю что угрожающе сжимает в руке ключи от машины. — Куда-нибудь, ты же меня не любишь. Смысл мне оставаться с тобой дальше? — Ты так любишь сбегать, — она подошла ко мне и схватила за шиворот потащила к дому. — А меня твои побеги порядком уже надоели. — Отцепись! — Пытаюсь вырваться, но держит она крепко. — Ты не маленький ребёнок чтоб вечно бегать, — она с такой силой швырнула меня что я, не устояв на ногах свалилась на пол. — И конечно же за тот побег я тебя накажу. Она схватила ремень. — Нет! — Вскакиваю на ноги медленней чем планировала и тут же получаю ремнем по плечу. Больно было, но я плотно стиснула зубы, не издав ни звука. Плечо жгло такой болью что я готова была заплакать. — Ударить ещё? — И не дождавшись ответа она замахнулась и ударила меня ещё раз. — Да пошла ты! — Не выдержала я, получив пряжкой ремня по рёбрам. — Мне надоело получать ремнем за каждую провинность. — А мне надоело выбивать из тебя всё то дерьмо, что в тебя вложили родители, — она сложила ремень вдвое. После этого я к ней на «ты» не обращалась. Помню, что после этой её фразы я расплакалась совсем и сбежала в свою комнату. Замка у меня не было так что к двери я пододвинула стол. — Линда! — Она пыталась войти в комнату, а я забилась в углу. — Открой дверь! — Нет! — Ты не сможешь сидеть там вечно. Ты всё равно выйдешь. И вот тогда я тебя накажу. Без еды, воды и возможности выйти в туалет я просидела двое суток. Не выдержав я всё же решила на свой страх и риск выйти из комнаты ночью. Сходив в туалет и тихо смыв я стала спускаться на кухню. Добравшись до холодильника, я слишком поздно заметила Милен. Она стояла, притаившись в тени словно знала, что я отправлюсь именно сюда. Заметила я её только когда услышала щелчок зажигалки. — Наконец-то, — сказала она, делая глубокую затяжку. — А то я тебя заждалась тут. Мой взгляд переходит на стол где лежит сложенный вдвое ремень. — Ты же понимаешь, что никуда уже не денешься? — Она прошла и села за стол положив руку на ремень. Прохожу и сажусь, напротив. — Ты изобьёшь меня? — Меня всю трясёт от страха. Я боюсь её. — Я накажу тебя, — она потушила недокуренную сигарету в пепельнице и встала крепко сжимая в руке ремень. — Можешь конечно лечь животом на стол и спустить штаны. Или я просто буду бить тебя куда попало. — А есть ещё варианты? — Нет, — она погладила меня по голове. — Вставай. Встаю а колени так дрожат что и стоять мне сложно. Может даёт о себе знать перелом? Но как только я встала так тут же попыталась сбежать от неё за что получила ремнём по лицу. — А-а-а! — Падаю на колени схватившись за лицо и чувствуя, как кровь стекает по пальцам. — Вечно ты всё усложняешь, — вздохнула Милен сжимая мои волосы. — Легла бы на живот, я бы тебя выпорола и отпустила. А тут тебя надо наказать иначе. Она ударила ремнём по моим пальцам, и я снова вскрикиваю, убрав руки от лица. Кровь заливает глаза, она рассекла мне лоб. Ладно что шрама после не осталось. — Линда, — за волосы она поставила меня на ноги. — Я страстно желаю сдать тебя в детский дом. — Так сдайте! — Кричу я. — Сдайте меня наконец-то! Мешать вам не буду и всё будет хорошо. Она только ухмыльнулась и вдруг накинула мне на шею ремень затянув его. Я перепугалась что она сейчас задушит меня, но этого не произошло. Держа один конец ремня, она куда-то повела меня. Я же всё пыталась ослабить ремень. — Я не хочу с вами жить! — Ослабить не вышло, и я пытаюсь вырвать у неё ремень. — Я всё равно сбегу! — Ну-ну, — посмеялась она и так резко дёрнула на себя что, не удержавшись я упала ей в ноги. — Смотри, меня ничего не остановит поставить решетку тебе на окно. Или я лучше перейду на крайние меры. Думала, что не пригодиться, но как оказалось нет. Она меня не била но наказала достаточно жестоко. Нацепила мне на ногу браслет с замком. — Где ты находишься будет отображаться у меня на телефоне, — она вытирала кровь с моего лица в ванной. — И я сделала так, что тебя будет бить током если ты выйдешь из дома. Так что никаких побегов с твоей стороны. Если хочешь, можешь попробовать выйти и почувствовать, что произойдёт. Смотрю на браслет. Он тяжелый. Главное только придумать как его снять, но я всё равно решила проверить. Может там слабый разряд тока и я ничего не почувствую? Открыв входную дверь, я шагнула за порог и через секунду меня пронзила такая боль что, я пошатнулась и упала. Меня и дальше продолжало бить током пока я не вернулась в дом. Током бить перестало, но нога онемела. — Убедилась? — Так у меня школа, я же не могу с этим «украшением» ходить? — Будешь. Током биться не будет, но отследить тебя я всегда смогу. И она правда меня так отправила в школу. Мне пришлось очень долго подбирать себе одежду чтоб этот браслет не попадал в глаза. Но мои одноклассники всё равно заметили неладное. Поржали и всё на этом. Никто не удивился прекрасно зная мои отношения с опекуном. Однажды тётя Милен заехала мне такую пощечину при всех что даже рядом стоящие учителя испугались за меня. Мне тогда было двенадцать, меня чуть не столкнул с лестницы какой-то мальчик и я решила постоять за себя несколько раз ударив его по голове. Это как назло увидела классная и вызвала Милен в школу. Та, не долго разбираясь сразу же и дала мне пощечину так ещё и за уши оттаскала. В школе хоть у меня и не было друзей (все боялись тёти Милен), но я чувствовала себя комфортно. Домой мне не хотелось идти, и я как могла задерживалась в школе. Поняв в чём дело, тётя стала просматривать моё расписание и давать мне полчаса чтоб добраться до дома и не получить током. И после этого я больше и не задерживалась в школе. — Если у одного родителя глаза кари, а у другого голубые, — бубнил биолог и я скучающе слушала его. — То ребёнок родится с карими глазами, а не голубыми. Тёмный цвет доминирует. Он что-то ещё говорил, а потом вдруг неожиданно обратился ко мне: — Самарина, у твоих родителей глаза какого цвета? — Я не помню, — вроде бы где-то были фотографии, но я их особо не видела. Тётя не показывала их. — Ну в кого у тебя такой цвет глаз? — Да без понятия, — что он пристал? Прекрасно же знает, что я живу с опекуншей. — Виктор Петрович, — сказал кто-то. — Вы же прекрасно знаете, что Линда сирота, так зачем такие вопросы? После этого случая биолог до конца школы мне никаких вопросов не задавал. Но зато мне захотелось найти фотографии своих родителей что я и стала делать по приходу домой. Обшарив всё то что можно было, я не нашла фотографий и пришлось ждать Милен. Она пришла вечером и как-то странно на меня уставилась. — Тётя Милен, у вас есть фотографии моих родителей? — Если она с ними столько дружила, то должны же быть хоть какие-то фотографии. — Зачем тебе? — Хочу посмотреть на своих родителей. — Зачем? — Хочется. Я что, не могу посмотреть на своих родителей? — До этого что-то как-то не особо хотела. А тут вдруг. Что случилось? — Приснились они, — вру. — Вот и захотелось посмотреть на них. — Ну ладно, — неужели поверила? — Напомни после и я покажу тебе фотографии. Спустя несколько дней, когда у тёти был выходной, я напомнила ей о фотографиях. Фотоальбом с фотографиями лежал у неё в комнате. Так что взяв фотоальбом я отправилась к себе в комнату. Фотографий было очень мало, но родителей я узнала сразу хоть и стала уже забывать, как они выглядят. У обоих были кари глаза. Вспомнив урок биологии, я закрыла фотоальбом и не вспоминала о фотографиях ещё много лет.