loverboy.

1946. Началось это в московской квартире на Тверской ближе к вечеру. Как раз в то время, когда все законопослушные граждане возвращались с работы, а некоторые забирали детей из садиков. Да, всё точно началось именно тогда. Потому что шторы были задёрнуты, и это врезалось Шуре в память: правильные люди ведь не зашторивались так рано, но Москва канонам не следовал. Он их навязывал, он вбивал их силой в чужие головы, но сам не уважал. У правильных людей в столе не лежал пистолет, а у Москвы лежал. Об этом знала вся страна, и вся страна его видела. У Михаила Юрьевича в столе пистолет с полностью заряженным магазином. Пистолет в секундном доступе: открой ящик, достань и стреляй. Ленинград последний, кто его вживую ещё не видел. Много слышал, но лично не сталкивался. Отчасти благодарен: холодные руки Москвы и так оставляли металлически-неприятный осадок на коже, когда касались едва-едва. Задерживались у виска, скользили дальше и, в конце концов, сжимали длинные волосы на затылке. Хотя бы не на кулак наматывали — уже хорошо. Невский молча смотрел, как Москва нервно постукивал указательным пальцем по столу. Он тоже ничего не говорил, только смотрел куда-то за Шуру непонятным взглядом. Ленинград назвал бы этот взгляд совершенно пустым, но было очевидно, что Михаил наверняка о чём-то усердно думал. А усердно думал он в то время очень часто. И не сказать, что ему это шло. Постукивание раздражало. Может быть тем, что шло вразнобой с тиканьем часов, вызывая у Шуры уже какое-то полуприпадочное состояние: хотелось кричать и биться головой о пол. А может, и из-за чего-то другого. «Чего-то другого» понятие растяжимое, и тянется оно очень и очень долго, как пешком от него до Владивостока — раздолье для философствования, правда разбирать это понятие совершенно не хотелось. Но Александр, кажется, припоминал, что нормальные люди обычно не хотят биться головой о пол от постукивания пальцем. В голове по старой привычке он оправдывал себя и делал сноску на то, что у него выдался трудный год (читать, как «трудные десятилетия»). Несмотря на свой внезапно нахлынувший вихрь негативных эмоций, Ленинград продолжал молча стоять, рассматривая Московского. Не потому, что вид столицы придавал Шуре эстетическое наслаждение, а потому, что казалось, если взгляд пойдёт по комнате с красными звёздами и довольно приятно написанными портретами довольно неприятных людей, его точно начнёт подташнивать. Смотреть на Мишу было грустнее, но, по крайней мере, не так доводило до психоза как окружающий их антураж. — О чём думаешь? — спросил Москва, поднимая взгляд на Шуру — Ленинград тут же свой опустил и продолжил молчать, стараясь контролировать руки, чтобы столица и про них не спросил. Молчание. Секунда… Две… Шесть… — Опять решил со мной в молчанку играть? — вновь задал вопрос Михаил, перестав стучать. Шура на периферии задумался, что это постукивание не так уж и раздражало — всё лучше, чем когда Москва начинал говорить. — Я думал, мы с тобой разъяснили этот момент в прошлый раз. — М, — около-утвердительное выдавил из себя Шура. Он, может, и хотел бы ответить, но почему-то не получалось. Ленинград открывал рот, и выходили краткие утвердительные звуки, вроде как поддерживающие столицу. Правда, когда открывал снова, но шире, выходило «ты свихнулся, Миша». Невский не смотрел на Москву, но краем глаза видел, как Михаил поднимался с кресла. Рефлекторно Ленинград сделал шаг назад. — Шура, — Москва не двигался с места, стоял около стола и говорил спокойно. Но таким голосом, что у Ленинграда внутри похолодело — знал ведь, к чему идёт разговор. Он поправил сползающие с носа очки, медленно поднимая взгляд. Натолкнулся им на чужие глаза и поджал губы. — Вид, как у забитой крысы, — отметил Москва. Шура на комментарий даже не обратил внимания, уже привык. Но почувствовал, как атмосфера в комнате накалялась. Душно, но руки у Невского были холодные. — Что не так в этот раз? — нерешительность не выдало ничего, кроме дрогнувших ресниц. Вроде так смело говорил, особенно по сравнению с другими, а вроде как боялся до ужаса. На самом деле, смешно получилось: блокаду пережил, а на любимого Мишу Московского взгляд поднять тяжело, сродни тому, как задержать дыхание и не дышать. — Не в твоём положении со мной так разговаривать, — Москва криво изогнул уголки губ, но улыбнуться не получилось. Натянутая усмешка как-то странно дрожала, и Шура заметил, как Михаил тяжело дышал. Подсознательно, мигающая красным надпись осведомила: «Сдерживается». Рука Москвы потянулась к документам на столе, после чего он вытянул из них не первой свежести помятый лист и показал Невскому. Он потряхивал листком, который от потрепанности даже не издал характерного для бумаги звука рассекания воздуха. — Предположения? — разгадке не помогло даже повторное потряхивание рукой. Ленинград слегка сощурился и снова поправил очки. Конечно, буквы он не разглядел, даже если бы имел отличное зрение. — Письмо? — всё же послушно предположил Невский. Шура не хотел, чтобы его догадка оказалась верной, но Московский перестал улыбаться и положил листок на стол. — От тебя к Хельсинки. 1939 год, — Москва шагнул от стола, не разрывая зрительного контакта с Шурой. — И что же писал уважаемый товарищ Ленинград накануне войны с Финляндией? Невский не отходил к заветной двери позади, хотя очень хотелось. — Ничего особенного, — тихо сказал он, однако в голове лихорадочно вспоминал, что тогда мог написать. После блокады прошло не так много времени, думалось всё ещё с трудом. — Ничего особенного, — ровно повторил Москва, недобро сверкнув взглядом. Он молча вернулся к столу и склонился над письмом. — «Прошу простить меня, Вэйно. Я не хотел конфликта, и мне жаль, что между нашими странами теперь вражда», — Москва резко поднял взгляд на Невского. Поднял взгляд, пылающий злостью, и в котором крылась такая неподдельная ненависть, что Шура невольно начинал часто и рвано дышать носом, пытаясь подобрать нужные слова, которые, как назло, в голове путались. — Я никогда бы тебя не предал. Умоляю, Миша, никогда. Ни тебя, ни Советский Союз. Ты ведь знаешь, что я изначально не хотел этой войны. И Вэйно не хоте… — Тварь, — раздраженно прорычал Михаил, не дав договорить. Он резко оттолкнулся от стола, за пару широких шагов преодолев между ними расстояние и ударив ладонью по стене слева от Ленинграда. Невский дёрнулся всем телом, сдерживаясь от испуганного вскрика. — Ты грёбаный предатель, Ленинград. Москва был к Шуре почти впритык, из-за чего чужое дыхание опаляло лицо. И Невского пробрал такой ужас, что казалось, будто не то что он, но даже его опущенный взгляд дрожал. — Или, может, тебя называть Санкт-Петербургом? Сука, смотри на меня! — сорвался на крик Михаил, сведя пальцы у челюсти Ленинграда, сдавливая её и дергая наверх. Шура хотел, пытался ответить, но получалось лишь приоткрывать и смыкать губы, не издавая ни звука кроме дыхания. — Хочешь сейчас написать ему письмо? У меня есть ручка, Ленинград. Садись, пиши, — как в бреду говорил Москва, смотря в блеклые глаза напротив, — Я всё дам, давай, ну же, Вэйно тут же придёт на помощь в этот гнилой СССР. Когда он брал тебя в блокаду, ведь почти удалось спасти. Невский рвано втянул воздух, когда почувствовал, как ладонь Михаила сползла ниже, обхватывая шею. Ещё не придушивая, но очевидно надавливая. — Отвечай, гнида! — а теперь рука уже сильно сжимала горло, накрывала кадык, перекрывая доступ к кислороду. Всего на несколько секунд, но этого Шуре хватило, чтобы неслабо испугаться за свою сохранность. Всё сознание отчаянно билось в истерике, мозг посылал сигналы тревоги по телу, вот только система «Бей и беги» сделала бы гораздо-гораздо хуже. — Нет, — вместо чёткого слова сложился испуганный писк. Ленинград дышал часто и кратко. Хотелось уехать домой, убежать, спрятаться, но не было сил даже банально отвести взгляд. — Миша, я бы никогда не предал. Ты ведь знаешь, Миша, ты же… — Ты всегда на Европу засматривался, — лихорадочную речь Невского прервал холодный ядовитый тон. — Что, мечтал сдаться им, а? Шура удивленно распахнул глаза. Для него было сложно поверить в то, что Москва подозревал его в подобном. И дело даже не в том, что Ленинград постоянно держал руку на пульсе, зная: шаг в сторону — заминированный город бы полыхнул. Дело в том, что он искренне любил Россию и когда был столицей, и когда пришлось стать обычным городом в неприятном Союзе. Родина от этого не поменялась — те же территории, та же история — из сердца не выкинешь. А Москва этого будто не понимал: зациклился на своём и даже слушать не хотел. Вот что ему нужно сказать, чтобы он успокоился? — Никогда, — ком в горле позволил издать сиплый шёпот. Шура мотнул головой, насколько это было возможно в таком положении. Ленинград никак не мог собраться, пока его прожигали не голубые — почти красные от безумия глаза. На периферии сознания Невский допустил сравнение с небом: раньше было ясным и бескрайним, а потом стало всё алое из-за огня и заходящего солнца. Но только на периферии, ибо всё остальное сознание было занято паникой. — Ты с ума сходишь, Миша. Последняя фраза вылетела сама, и Шура понял это, только когда она уже повисла в воздухе, накаляя обстановку до предела. Руки дёрнулись сами: хотелось закрыть себе рот. А ещё глаза и уши, чтобы и не видеть ничего, и не слышать. Но сказанного не отменить, и до Михаила смысл дошёл слишком быстро; нервы, натянутые, как канат (скорее, тонкая нить), разорвались. Москва швырнул Ленинград к столу, впечатывая его лицом в столешницу. — Ещё раз, Ленинград, ты заставишь меня сомневаться в тебе, — практически прорычал Михаил, и одновременно с этим послышался почти беззвучный на фоне Москвы скрип петель ящика. В следующий миг Шуру коротнуло: вытянулся по струнке, свёл плечи, ощущая холодный металл приставленный к затылку. — И разговор будет совсем другой, ты меня понял? Потому что Ленинград очень некстати забыл, что у Москвы в столе лежал пистолет. 1995. У Санкт-Петербурга на столе лежал пистолет. Пустой, — Миша проверил — но настоящий. Тяжелый, холодный, а ещё на самом видном месте, что объяснению не поддавалось: оружие ведь целесообразнее хранить либо близко к телу, под рукой, либо в тайнике, чтобы и самому не пострадать. Хотя Саша ведь с криминалом связался, может, там такая фишка: кидать пистолеты на кухонные столы. Миша крутит пистолет в руках больше от скуки и попыток отвлечь себя на что-то постороннее, чтобы снова не допустить пессимистичных мыслей. Питер, слишком инертный и расслабленный до этого, внезапно дёрнулся в сторону, отшатываясь от Москвы. Миша краем глаза это замечает и вопросительно смотрит на Сашу, замершего поодаль. В глазах его застыл такой неподдельный ужас, что на секунду и Москве тоже стало страшно. — Москва, — Питер шумно сглатывает. — Положи. Миша ещё пару раз моргает, искренне не понимая реакцию Саши. Скидывает это на помутненный рассудок и послушно возвращает пистолет на край стола, откуда и взял. 1946. Москва напугал. Не выстрелил.