loverboy.

Воздуха в лёгких отчаянно не хватает, и сколько ни дыши, этот голод просто так не уйдет — нужно что-то радикальнее. От каждого незамысловатого прикосновения сердце бьётся только быстрее и быстрее; на тех местах, которые ещё недавно трогали, расцветают бутоны, пускают корни глубоко под кожу, впрыскивают в вены это жадное «Хорошо». Хорошо уже было настолько, что ноги не держали: коленки подгибались, и если бы не чужие руки, заботливо придерживающие за талию, точно пришлось бы упасть. Нет, но эти руки — отдельный разговор. Они должны быть везде: мять, гладить, касаться, сжимать каждую часть распаленного тела. Лучше этих рук вообще ничего не существует. — Саша! — Москва отчаянно пытался воззвать к чужой совести. — Лучше проспись. Питер недовольно, по-детски капризно хнычет. Он откидывается назад, зная, что Миша продолжит бережно его держать, и вздрагивает от нахлынувшего чувства невесомости. — Почему? — так обиженно спрашивает он. Москва знает, что бесполезно говорить с теми, у кого радужку глаз за зрачком едва видно, поэтому и вразумительные аргументы подбирать не старается. Его ведь сейчас не поймут, если он скажет, что ему неприятно видеть Питер таким на протяжении нескольких месяцев (и неприятно догадываться, что Питер такой на протяжении уже нескольких лет). Домогательства — уровень новый, к которому Миша своё мнение ещё не сложил. Вроде, также неприятно и даже обидно, тем более, когда вся настолько любимая и ценная личность Саши стирается, оставляя только кого-то отдалённо его напоминающего. Но Москве казалось, что, раз он и приложил когда-то руку к тому, что Питер сейчас такой, то ему и нужно попытаться это исправить. Миша чувствует, как силы у него потихоньку кончаются. Почти год прошёл, а изменилось ровным счетом ничего. Разве что, его теперь реже выгоняют со скандалами и чаще лезут целоваться. Общей картины мира это не меняет: всё плохо. Москва прекрасно отдает себе отчет в том, насколько сильно он устает и погружается в безысходность, но не позволяет себе опустить руки. И не такое приходилось переживать. На мгновение, когда холодные дрожащие пальцы лезут под одежду, в голове Миши мелькает мысль: «а если всё-таки…?». И на то же мгновение мысль получает своё продолжение, превращается в развратные фантазии, которые Москва сам от себя отгоняет. Он не будет спать с Сашей, пока тот в таком состоянии — уже принципиально. Пусть это будет наказанием им обоим. — У меня так много шлюх, — с придыханием, почти мечтательно говорит Питер, прильнув к Мише. — А стоит только на тебя, представляешь? Мише представлять не надо: прекрасно чувствует эрекцию Саши, упирающуюся ему в бедро сквозь ткань брюк. А может, это пистолет — кто знает. — Спасибо за комплимент, но всё равно нет, — парирует Москва. Он ведёт руками выше, и под его ладонями Питер по-кошачьи изгибается. — Мудак, — разочарованно кидает он, уткнувшись носом Мише куда-то в шею. — Обязательно, — Москва, удерживая Сашу за плечи, разворачивается с ним на сто восемьдесят градусов. Следующим действием Миша заставляет Питер опуститься на диван и чувствует, как его тянут на себя, не позволяя отстраниться. Саша комкает в руках ткань Мишиной рубашки и смотрит сквозь дымку с таким томительным ожиданием. — Нет. Я не могу. — Почему? — спрашивает уже не в первый раз. Хватку нисколько не ослабляет, только сильнее надавливает ладонями Москве на лопатки, вынуждая его нависать сверху, опираясь на локти по обе стороны от головы Питера. — Ты не хочешь меня? «Да он издевается» — мелькает в голове у Миши от расстроенного тона голоса Саши. Собирает все свои силы, чтобы спокойно выдать: — Хочу, но ещё больше хочу, чтобы ты слез со всей дряни, которую пихаешь в себя. Питер сначала притихает, смотря на Москву с едва уловимой горечью и _другой_ обидой. Совсем не пьяной и не преувеличенной — настоящей, тяжелой. — Понятно, — Саша меняется в лице: разгневанно хмурится и отпускает Мишину одежду. — Тебе только покорная шваль нужна. Да ведь? Питер не срывался на крик, но у Москвы сложилось ощущение, что он застал истерику. И может, было бы даже лучше, если бы Саша сказал что-то громкое, грубое, оттолкнул Мишу — это уже хотя бы привычная реакция. Про себя Москва считает до десяти — говорят, это помогает привести мысли в порядок. Ничего в порядок не приводится, но он выдерживает красноречивую паузу, пока прогоняет цифры в разуме. — Нет ведь, — негромко, как можно спокойнее говорит Москва. Питер под ним недовольно дергается, но не перебивает. — Мне нужно, чтобы ты научился справляться с проблемами сам. Мы сможем справиться со всем, Саш, я хочу помочь тебе. Питер шумно сопит, смотря на Мишу прищурившись. Он прикусывает губу, будто даже задумывается. Москва старается рассмотреть хоть что-то важное за этим пустым опьянённым взглядом. В серебристых глазах Саши всегда отражался мир даже за гранью материального: великое и многозначное, высокое и прекрасное. Санкт-Петербург же так ценил искусство и здравомыслие. А где оно сейчас? Саша скользит руками со спины к лицу Миши. Обхватывает его лицо ладонями, и в самые губы выдыхает: — Мне и так заебись, — и коленом упирается между ног Москвы. — У меня нет проблем.

***

У Москвы есть проблемы. Москва выкуривает сигарету, выдыхая дым в приоткрытое окно. Табак на вкус отвратительный, дерёт горло, оседает в лёгких, а альтернативы даже нет — именно такое Питер и курит, пустые пачки по всей квартире раскиданы. Мишу изнутри прожигает не то терпкий дым, не то абсолютное неприятие происходящего. Невесомый, мимолетный пьяный поцелуй всё ещё ощущается на губах спустя многие часы, и что-то на душе протестует, но, по правде говоря, Москва уже должен был привыкнуть к подобным выходкам. Силы и мотивация, конечно, покинули, и даже декабрьский пейзаж за окном только сильнее вгонял в тоску, но надо держаться. Миша делает очередную затяжку и, не докуривая сигарету до конца, кидает её в пепельницу. Закрывает окно, без которого в квартире и так до жути холодно, и окидывает взглядом кухню, высматривая хоть что-то полезное. По правде говоря, хотелось что-нибудь выпить, чтобы перебить горькое послевкусие. Москва ставит пепельницу обратно на стол, усыпанный пеплом, пылью и кое-где белыми, как сахарная пудра, крошками. Миша примерно догадывался, что это за крупицы, но и удивляться своим находкам в питерской квартире он перестал ещё несколько месяцев назад. Столешницу хотелось протереть. Весь дом хотелось протереть, освободить от хлама и грязи, да вот только бесцельно это. Всё бесцельно. И вряд ли в эту ночь Дед Мороз принесёт Мише спасение и помощь. Мишенька Московский несколько веков уже хорошим мальчиком не был. Москва наливает из-под крана воду в стакан и делает пару глотков. Сырая ледяная вода едва ли помогала избавиться от дискомфорта в горле. Миша нервно усмехнулся. Перевел взгляд на новенькую бутылку с коньяком — не самым хорошим, но удивительно, что это всё-таки коньяк, а не просто разведенный спирт — и так же взгляд отвел. Он не выше этого, он просто не хочет. Хотя, если бы Москва сейчас решил пригубить, это никак не отразилось бы на нём. Опытным путём совсем недавно было ещё раз доказано, что пьянеет Миша долго, ему не одна бутылка нужна — ящик, как минимум. А вот Саша всегда алкоголю поддавался моментально. Интересно, не станет ли он устойчивее к спиртному, когда всё придёт в порядок. «Когда всё придёт в порядок» — прогоняет одну фразу в мыслях по несколько раз Москва. Он порой позволяет себе вольность и рисует в воображении картины того «порядка», о котором так мечтает. Ведь совсем не такой разрушенной он хотел видеть свою любимую Россию, и совсем не таким он хотел видеть Сашу. Он вообще всё по-другому хотел. Москва думает, могло ли всё быть иначе, а думать не получается: жизнь — сплошной эффект бабочки, где каждая мелочь складывается с другой, переплетается с событиями и выдает невообразимый итог. А Миша этих мелочей не знал совсем. Питер выплывает из-за угла тенью, почти бесшумно. Пожалуй, если бы Москва не был накручен до предела, то не сразу бы и заметил Сашу, по стенке пробирающегося к кухне. Он дрожащими руками удерживался за всё, до чего мог дотянуться, будто искал опору. Ассоциативный ряд довёл Мишу до воспоминаний о годах гражданской войны и революции — их он прекрасно помнил в отличие от всего, что следует дальше по хронологии. Саша ведь тогда совсем слепым был, повязку с лица даже не снимал, но Москва всё равно успел увидеть его глаза, блёклые, пустые, казалось, действительно прозрачные. И ходил Питер так же: осторожно, придерживаясь за стены и мебель. Оказывается, не так много и изменилось. — Я думал, ты ещё спишь, — негромко произносит Миша, куда-то в пустоту, особо не надеясь, что Саша сейчас будет слушать и вникать. Москва со временем стал реже оказываться за порогом квартиры до того, как Питер начнет отпускать. Соответственно, всё чаще он становится свидетелем тяжелых отходняков. Видеть Сашу болезненным, в полной мере ощущающим, насколько его организм уже отравлен, ещё хуже. В такие моменты порой кажется, что он уже полностью трезв, и все последствия переживает особенно тяжко. Питер ведь вообще чувствительный, ему больно должно быть, а всё равно через время за новой дозой лезет. На слова Москвы он в итоге реагирует, пусть и запоздало. Жмурится от яркого света старой люстры и сдавленно мычит что-то возмущенное. — Сколько я спал? — хрипит он, всем телом наваливаясь на низенький холодильник. Сползает ниже, пряча лицо в ладонях. — Много, — честно отвечает Миша: он же не ведёт статистику «Сколько часов Питер отлеживается». Обычно, когда надо ещё успеть в аэропорт, даже не дожидается пробуждения. Совесть его за это кусает, но, с другой стороны, может ли он как-то помочь Саше своим присутствием? Москва, если так посмотреть, последний год только и делал, что портил Питеру веселье. Тот наверняка раньше пропадал в барах и клубах, чьих-то чужих домах, спокойно забывался, не думая ни о чём лишнем. А потом в его жизнь снова ворвался Миша, и вот, Саша уже чаще остается дома. По, на самом деле, необъяснимым причинам. Если он так не переваривает Москву, то мог бы показательно пропадать с радаров на все выходные. Но нет: каждый раз возвращается домой ближе к ночи, чувствуя, что Миша уже приехал. Ему тут от Думской-то недалеко идти, если так посмотреть… Миша провожает взглядом стекшего на пол Сашу. Питер — подмечает Москва — часто на пол съезжает, когда ноги перестают держать. Нехорошо так-то: пол ведь холодный и грязный. Хочется Сашу пересадить хотя бы на стул, но ему же сейчас не объяснишь, почему надо снова напрягаться, прикладывать силы, которых нет, и перемещаться куда-то в другое место. Пусть уж сидит, пока в себя полностью не придет. Москва наливает в стакан больше воды и присаживается напротив Саши, но его упорно не замечают, пока он не решает заговорить: — И ты каждый раз так мучаешься? Всё ещё нет проблем, м? Питер трясущейся рукой тянется к воде, и Миша на мгновение колеблется: не выронит ли. Но Саша спешно хватает стакан и большими глотками осушает почти полностью. — Ты моя проблема, — Питер отдает стакан обратно. Откидывает голову, прикрыв глаза. — Ты ещё не уехал? — Я не успел уехать до нового года, а сейчас в толпе не хочу толкаться, — и насмешливый тон получается сам собой. — Выгонишь меня? Но насмешливости с усталостью во фразе ровно пополам. Саша её игнорирует, приоткрывает глаза и смотрит на Москву из-под ресниц. — С праздником, — тихо произносит он, выцепив из всей реплики только информацию о новогодней ночи. Губы в улыбке не дрогнули, но сердце у Миши удар всё равно пропустило. Так по уютному правильно прозвучали слова. Без обиды и осуждения: с нотками искренности и теплоты. Это краткое «С праздником» Саша умел произносить ещё мягче, ещё любовнее. Мишу давным-давно раздражал детский непоколебимый восторг, которым светился Санкт-Петербург в преддверии зимних праздников. Вполне объяснимо: он всё-таки был ребенком и имел полное право восторженно вздыхать от каждой гирлянды и ёлочной игрушки. Вот от повзрослевшей столицы Российской Империи подобное выглядело странно, и Саша прекрасно отдавал себе в этом отчет, сдерживая свои душевные порывы. Но, когда Москва подобрался чуть ближе, то быстро заметил, что Питер всегда будет близко к сердцу принимать красоту нового года и рождества. В какой-то момент Миша начал ценить это очарование в родных глазах, хотя больше нравилось замечать его, когда эти родные глаза смотрели не по сторонам, а на самого Москву. Саша переводил взгляд с украшенных фасадов зданий и говорил негромко, только для Миши. Питер и сейчас говорил только для Миши: больше ведь никого рядом нет. Вряд ли Саша взаправду хоть с кем-то действительно общался в эти года, если не брать в расчет случайных незнакомцев, с которыми приходилось делить шприц. А с Москвой иногда получались длинные диалоги. Не совсем осознанные и не совсем полезные, но без них совсем плохи дела были бы. — Москва, — Саша только это холодное «Москва» и использует будто из принципа. По имени он не обратился ещё ни разу, и от Миши это не скрылось. — Уезжай завтра и не возвращайся. Я не люблю тебя, ты мне не нужен. Изнеженный хорошими воспоминаниями, Москва спотыкается. Ему почему-то показалось, что Питер оттаял, немного пришёл в себя. Эти извечные просьбы уйти не менялись из раза в раз, а вот резкие «Ненавижу тебя» или «Не люблю» добавлялись редко, однако слишком метко. И Мише обидно. Миша уже едва держится. Миша досчитывает до сотни, а легче не становится. Он ни разу не срывался, когда очень хотелось. Когда ему казалось, что единственный правильный выход — встряхнуть Питер за плечи, чтобы заставить подумать, он держал руки при себе. Миша умеет терпеть и ждать, но ему необходимо знать, зачем он терпит и ждёт. А ныне у него нет ничего, кроме размытых фантазий. — Саша, — звучит тяжко. Москва пригибается, наклоняется вперед, чтобы поймать на себе взгляд Питера. — Что я должен сделать, чтобы…? Осекается. «Чтобы ты меня простил»? А не слишком ли эгоистично это звучит — желание получить одно лишь прощение. Саша, может, настолько ранен, что никогда не сможет простить. И что теперь, всю жизнь ходить за ним по пятам, вымаливая прощение? «Чтобы ты меня послушал»? Ответ ведь очевиден: Питер должен быть трезв. Тогда «Чтобы ты перестал употреблять»? Вопрос хороший, но на него Саша не ответит, пока считает, что у него и так всё замечательно. У всех всё замечательно, если так посмотреть: кто-то подался в сутенёры, кто-то убивает на заказ, кто-то утопил свою жизнь в наркотиках, а кто-то всю страну в страхе держит — и это то, с чем приходится иметь дело. Миша не может разобраться с меньшим (в масштабах его жизни — с большим, ибо Саша так-то ближе к сердцу, чем какой-нибудь Ростов) — не может чисто и откровенно поговорить со своим любовником, с которым вообще-то должно быть легче всего. И что тогда говорить об остальной России? И Питер сверху-вниз смотрит, добивая окончательно. Это Питер, да. Санкт-Петербург. Санкт-Петербург бы не стал сначала стягивать с Москвы одежду, а потом, не получив желаемого, ударяться в истерики. Живёт небось по одной схеме: что-нибудь едкое принять, насладиться кайфом, страдать из-за проходящего эффекта и ломки, а поэтому принять что-нибудь едкое… У Миши поэтому надежда какая-то есть, мол, за этими масками скрывается настоящий Питер, который умеет слушать, слышать, прощать и понимать. Не хочется верить, что он теперь такой — свернувший на кривую дорожку и ненавидящий Мишу взаправду, а не под действием веществ. Но Александр Романов и Шура Думский выглядят идентично, когда смотрят сверху-вниз. В чём-то они абсолютно одинаковые. — Миша, — Саша резко дергается, кладет свои холодные руки на щёки Москвы, поднимая его лицо. — Ты… За окном раздаются залпы фейерверков, настолько громко, что кажется, их через дорогу запускают. А Миша молчит, против воли подняв глаза на Питер. Покрасневшие, тусклые голубые глаза, блестящие от влаги; от слёз. Саша за всю свою жизнь ни разу не видел Москву в слезах: он не плакал даже от сильной боли. Представить мудрого неубиваемого Михаила Юрьевича с крохотными слезинками, замершими на белёсых ресницах, было невозможно. Ну, до того момента, пока не пришлось увидеть вживую. — Ты, — Питер замялся, словно один лишь набор букв, который он собирался произнести, был невероятно глупым и нелепым. — Плачешь? Слова заглушаются грохотом с улицы и сигнализацией чьей-то машины. Мише под давлением чужих рук приходится придвинуться ещё ближе, усаживаясь между ног Саши. Он моргает, и из-за этого первые одинокие капли скатываются по щекам. Питер стирает влагу, и его коротит, потому что внезапно захлестывает осознание, что плачущий Москва перед ним сидит по-настоящему. Миша рвано выдыхает и отстраняется, когда хватка слабеет. — Я уеду завтра, — Москва поднимается на ноги, вытирая слезы со щек. Он не утверждает, что не вернется, но сил для таких далеких планов не было. Не было вообще ничего, если уж так откровенно. Питер ринулся вслед за уходящим Москвой, но от резкого движения всё внутри стянуло тупой болью, вынуждая остаться на полу, в уголке между стеной и холодильником. Саша набрал в лёгкие воздух, беззвучно охнув от дискомфорта. По паркету гулял сквозняк, а люди на улице так радостно кричали чему-то. Москва скрылся в глубинах квартиры.