loverboy.

Шура честно верил, что все проблемы сойдут на «нет», когда ему вернут имя. Это ведь символично: его — великий Санкт-Петербург — почти целый век принижали, заставляли носить другие названия, пытаясь присмирить. Как только эти ярлыки сняли бы, всё сразу встало бы на свои места. И, по правде говоря, в тот же самый день всё действительно стало лучше: дышать стало легче, мир окрасился в яркие тона, и появилось то самое нежное спокойствие. Уже Питер вернулся домой окрылённый, хотя мог даже не возвращаться: в голове крутилось острое желание обойти все улицы, любоваться каждым зданием, наслаждаясь ощущением эфемерной свободы. Весь этот закат эпохи СССР где-то в глубине души очень Шуру радовал. Конечно, любые резкие изменения в стране не обходятся без последствий, но для себя он рисовал только хорошее будущее. Почему-то это хорошее будущее растворилось на следующее же утро, как только он едва-едва отошёл ото сна. Спалось в то время (то время — почти целый век) тревожно, снилось что-то плохое, и от этого только хуже становилось. Стоило хоть немного задремать — сознание подкидывало пугающие образы: иногда события из настоящего прошлого, лица некогда близких людей, стёртых с лица земли чьей-то лёгкой рукой; падающие с неба снаряды и гул вражеских самолётов; а иногда нечто абсурдное, собранное из кусочков сознания. Выносить долго эти сны не получалось — Шура просыпался в холодном поту и с дымкой паники, застлавшей разум. Приходилось подолгу самого себя успокаивать, и в какой-то момент он смирился, даже перестал смотреть в сторону стационарного телефона, прогоняя в памяти выученный наизусть номер. Снег кружит и тает ещё в воздухе, а до земли доходят только мелкие капли. Пейзаж за окном совсем не праздничный и не зимний, хотя не Саше тут жаловаться: вероятно, погода неприятная как раз из-за него. Раздвинутые шторы света комнате особо не добавили, а перегоревшая лампочка так и вовсе бесполезна. Питеру такой расклад не нравился, но полумрак, по крайней мере, не вызывает у него резкой головной боли, как вызвало бы яркое солнце. Саша раздражается от самого себя: его одновременно всё и устраивает, и нет. Питер задёргивает шторы резким движением и падает спиной на кровать. Матрас под весом тела тихо скрипнул, и Саша недовольно цокнул: всё всегда было таким надоедающим? Вплоть от белого потрескавшегося потолка и временно неработающей люстры до прохладного воздуха. Неправильным оно было. Потому что, возможно, для Питера правильным до сих пор было лишь то, что вписывалось в его представления о мире, а они каким-то образом выжили и не изменились со времён девятнадцатого века. С другой стороны: не лицемерно ли? В девятнадцатом веке Александр не ширялся и не планировал, значит, что-то да поменялось. — Санкт-Петербург, я в тебе разочарован, — Саша произносит это вслух, накрывая лицо ладонями. В сон не клонило, хотя ему снова едва ли удалось выспаться. Питер знает, что всё-таки несколько часов он точно провёл в отключке, — как ни крути, а с кровати встал только под вечер — но, если судить по ощущениям, он просто переключался от одного неприятного образа на другой. Казалось бы, сделано уже так много, чтобы выбраться из этого отвратительного тяжкого состояния — по факту, не изменилось ровным счётом ничего. А может, стало даже хуже. Саше сложно определиться в этих градациях внутреннего хаоса: вроде, «плохо» — оно всегда «плохо», но вот насколько? Думать было больно, рефлексия ещё никогда не приносила стольких проблем, но мысли просто так заглушить не получалось — приходилось идти на крайние меры. Что-то полегче, чтобы расслабиться, но не терять голову, а потом, когда начинало крыть от собственных загонов, приходилось браться за что-то серьёзное. Александр Романов сначала смотрел свысока на людей, опустившихся на самое дно, а потом составил им компанию. Его однажды спросили, мол, как докатился до жизни такой? Шура тогда вряд ли мог дойти до какой-то вразумительной мысли, потому что искренне думал: это процесс излечения. Сейчас можно утопить свои проблемы, а потом выйти в свет со всей своей культурой и историческим наследием. И Питер долго убеждал себя в том, что «ещё чуть-чуть, буквально пару дней, и всё станет иначе». Настолько долго, что очнулся спустя четыре года после того, как впервые пустился вниз по течению. И то не факт, что очнулся. Просто решил сквозь боль и отрицание задуматься. Но что-то глубоко внутри уверяло Сашу в том, что думает он плохо. Москва наверняка был где-то неподалёку: на первом этаже, в коридоре, в соседней комнате… где угодно, но он точно не уезжал — в этом Питер почему-то уверен. Хотя уверенность Саши в последнее время есть смысл ставить под сомнение: он иной раз не мог различить, был ли Миша по-настоящему в доме или это всё галлюцинации. С тех пор, как он стал столицей, да и дела более-менее наладились, времени стало гораздо меньше, а у Питера — наоборот, поэтому, логично, приходилось именно ему навещать Москву. А вот Миша приезжал очень неохотно, только по крайним случаям: снятие блокады, Ленинградское дело или, например, что-то очень личное тоже побуждало его бросать работу и новые привычки. Шура, безусловно, любил Москву, даже если он держал голову Ленинграда под водой или приставлял пистолет к затылку, но когда Миша появлялся на пороге дома, всё ломалось подобно карточному домику. Москва разрушал красивые видения и фантазии, чужие жизни, хрупкое мироустройство — абсолютно всё, в общем-то. Но больше всего Шура не любил последнюю причину приезда Миши. Это «личное» каждый раз затрагивало всё самое сокровенное, что могло происходить между ними. Хорошо, когда Москва врывался в квартиру с ноги, с порога разбрасываясь обвинениями. Плохо, когда он пользовался дверным звонком и ещё какое-то время не спешил заходить в дом, застыв в проходе. Ленинград ведь видел всю тревогу и потерянность во взгляде Миши. Там не было ни хладнокровия, ни гнева, ни спокойствия — только страх и подавленность. У Шуры с памятью всё неплохо, поэтому он знает, что никогда не сможет забыть ничего из того, что ему говорил Москва, но особенно глубоко в сердце засели фразы, которые он выдавал в таком состоянии. — Всё идёт неправильно. Я не знаю, что я делаю, — Миша подобное произносил очень тихо, шёпотом, осторожно прижимая к себе Ленинград. Можно было представить, что у Москвы есть злой близнец, репрессирующий половину страны, и именно на его плечах вся ответственность, а так нежно обнимался и извинялся настоящий Миша, настолько же запрещённый, насколько и всё прекрасное. Москва в моменты, когда не сходил с ума, и говорил о чём-то умном, и выглядел привычнее, роднее. Его бы запереть в этом мгновении, в этих объятиях, и не выпускать обратно. Шура слишком умный, чтобы не увидеть, _не почувствовать_, все травмы, которые изнутри уничтожали Москву. И Ленинград, конечно, знал, что Мише тяжело, но он не мог же просто так закрыть глаза на все свои проблемы здесь, наедине с, казалось бы, близким человеком. На людях Шура стойко делал вид, что всё в порядке: он ведь не один пострадал, он ведь не имеет права требовать к себе особого отношения, да и гордость не позволяет. — Всё неправильно, Миш, ты всё испортил, — но Москве он мог говорить только такое. И они оба разрушали друг друга бессчётное количество раз, пока что-то в голове Миши окончательно не дало сбой. Ленинград заметил, что Москва был на грани ещё в тот день, когда они виделись последний раз. Тоже где-то в девяносто первом. Тот год вообще выдался особенным, много чего произошло. Хорошие люди обычно не радовались тому, что у их любовника всё настолько плохо, что он уходит в запой и перестает делать хоть что-то полезное (в целом, пропадает со всех радаров), но Шура всё равно радовался. Нехороший, наверное. В рефлексию на тему правильности и неправильности своих мыслей и поступков Питер погружался часто, однако запоминал что-то крайне редко. И вообще-то называть трипы рефлексией не особо правильно, но в конкретный момент Саша не против добавить своей истории чего-то возвышенного. А ещё он силой пытается отогнать мысли об оставшихся с последнего раза колёсах. Было интересно узнать, что на самом деле происходит, поэтому срываться нельзя. Да, сложно, но если уж верить в собственную легенду о том, что всё под контролем, то надо приложить немного сил, чтобы её подтвердить. — Нам надо поговорить, — Москва спешно влетает в комнату. Питер глаза не открывает, но слышит, как Миша сначала безрезультатно щёлкает выключателем, а потом раздвигает шторы. И Саше хочется сказать что-нибудь язвительное в ответ, но он сам прекрасно осознает, что поговорить надо. Как-то его немного отрезвили события прошедшей ночи. — Ты говорил, что уедешь, — Питер всё равно находит в себе силы отреагировать только так. Нет, он на самом деле помнит, что Миша обещал уехать утром. Время далеко не утреннее, а он всё ещё здесь. — Я передумал, — кидает Москва и в следующее мгновение садится рядом на кровать — Саша глаза не открывает, но чувствует. — Если ты только захочешь, я уеду. Я понимаю, как тяжело тебе должно быть. И я хочу поговорить. — Миша выдает это ровным тоном, будто с листка читает. Наверняка он просто прокручивал слова в голове настолько часто, что уже успел выучить. Саша думает. Ему, вроде бы, не о чем говорить с тем, кто не запомнил ничего из того, за что извиняется стабильно раз в неделю. Нельзя ведь у него спросить мотив и цель когда-то совершенных поступков, а будь они известны, может, было бы проще простить. Хотя мотивы и цель известны и так — идеология, чужое влияние, политика. Ничего нового, совсем. — Тогда говори, — чуть запоздало реагирует Саша, когда доходит до осознания, что сам он слова не подберет, если Миша не начнёт первым. — Сначала посмотри на меня, — звучит абсолютно мягко, без малейшего намёка на грубый командный тон, но одновременно с этим очень кратко и серьезно. Питер послушно открывает глаза ещё до того, как успевает что-либо осмыслить: оно получается само. И Саша осторожно подается вперед, присаживаясь на матрас близко к Мише. Москва не начинает свою речь сразу, сначала всматривается в лицо Питера, и в этот раз до Саши всё доходит моментально. — Ты думал, я уже успел принять что-то? — он хмурится и отворачивает голову в сторону, возмущенно фыркая. — У меня есть причины так думать, — вкрадчиво отвечает Миша и не отводит взгляда от повернувшегося в другую сторону Саши. Питер припоминает: у него действительно где-то в спальне спрятана трава, но всё равно недоверие Миши слишком оскорбительно. Оно, безусловно, объяснимо и понятно, но обидеться лишний раз можно. У Саши ведь тоже есть право опасаться и ждать подвоха (чего-то грубого, пневматического или просто болезненного). — У меня тоже есть причины не доверять тебе, — Питер сидит выпрямившись и, пусть его всё ещё мутит, изо всех сил старается показывать только холодную непоколебимость. — Я не буду ждать, когда ты снова начнёшь сходить с ума. — Я это понимаю, — Москва нервничает: не знает, куда деть руки. — Поэтому, если ты мне скажешь уйти навсегда, я уйду. И мне нужно, чтобы ты сказал мне, чего ты хотел бы. Саша краем глаза замечает: Миша беззвучно стучит пальцами по краю матраса и даже не думает переводить своё внимание на что-то другое — смотрит только на Питер. Словами не торопит, но его желание получить ответ ощущается в воздухе почти физически. Москва будет терпеть сколько угодно, пока ему не скажут своё решение, но такими темпами прожжет дырку в профиле Саши. Питер прикидывает, насколько сильно его жизнь станет лучше, если Миша уйдет. Для начала, хотелось бы понять, а чем является жизнь сейчас. Картина не вырисовывалась: разум протестовал и не шёл на сделки. Всё внутри скрутило от тупого желания хотя бы выпить. Как только спирт обжёг бы своей горечью горло, стало бы гораздо-гораздо легче размышлять. По крайней мере, Саша бы снова сделал этот шаг за ту черту, где он не осуждает самого же себя. Может, поэтому до сих пор и прячется за ненавистным «Шура», не позволяя никому из безымянных и незнакомых называть его близким к сердцу «Саша» или, ещё хуже, «Александр». И вот Миша уйдет — что дальше? У Питера до недавних пор не было мотивации искать мотивацию, чтобы бросить хотя бы курить. Появилась она ровно в тот момент, когда Москва, ну, заплакал. Сашу передёргивает: даже звучит сюрреалистично. От Москвы веет усталостью, заботой и желанием помочь. Питер не настолько сепарировался от реальности — он чувствует всё. Насколько же сильно ему нынешний Миша напоминает Мишу из прошлого, самого любимого и нежного, по которому Саша скучает сильнее всего. Но для старого Миши нужен старый Саша, а они оба изменились до неузнаваемости. Возможно, именно поэтому сейчас-то всё будет нормально. Для нового, готового на подвиги Москвы — новый, готовый что-то делать Питер. — Мне действительно было больно, — одно «но», перекрывающее все плюсы. Слишком глубокая рана, незажившая до сих пор. Миша виновато изгибает брови. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но Саша жестом его останавливает. Он сначала сам должен продолжить свою мысль до конца. И к тому же, ему страшно, что весь мир: и заброшенные фарфоровые статуэтки на полках, и разбросанная на полу одежда, и раздвинутые шторы, и пустые стены, и сам Москва, не сводя взгляда с Саши, могут спросить у него то, о чём эгоистично, но искренне не хотелось думать. «Не делал ли ты так же?»