loverboy.

Воспоминания немного расплывались, но Саша четко видел некоторые эпизоды. Он их и не забывал — скорее, прятал где-то глубоко в себе. И по итогу, скрыл настолько глубоко, что и не вернулся бы, если бы не пришлось. При переговорах с самим с собой (это можно было бы назвать и внутренним монологом, но Питер не соврёт, если скажет, что ему всё казалось диалогом сторонних людей, которых он случайно подслушал. Потом выяснилось, что это всё-таки происходило всецело в его голове) правда снова вскрылась, напомнила о себе и преобразовалась во что-то новое. Могло бы быть хорошее будущее без плохого прошлого, в котором «Мы» — обозначение для всех смутных видений; в котором Саша живёт на этаже повыше, и ему в окна всегда светит солнце, если оно хоть иногда появлялось. Где-то там же у Саши нет зенитовской кофты; его не спрашивают, что спрятано в карманах; быть может, он даже точно знает, какой на календаре день. И они с Михаилом Юрьевичем стоят рядом только в рабочей обстановке; с Москвой — на полке чужих сувениров; запомнят друг друга по названиям проспектов. Эфемерный будущий Александр Петрович заинтересован в том, кто станет следующим президентом; он не интересуется из принципа, можно ли уже верить в Бога; совершенно не понимает, откуда взялась дилемма: «пырнуть или порезать?». — Ты меня слушаешь? — Миша наклонил голову, заглядывая в пустые-пустые глаза Саши. А когда-то давно он говорил «Вы меня слушаете?» и голову не наклонял, потому что Питер и так сразу реагировал на строгий тон. Жизнь и интонации Москвы сгладила, и Сашу потрепала. Он отрывает взгляд от столешницы и смотрит на Мишу, сохраняя молчание, в целом, вполне красноречиво одним безучастным выражением лица показывая, что ему глубоко всё равно на тему односторонней беседы. Было приятнее слушать спокойную речь Москвы, не вдаваясь в подробности слов и контекста. Миша всегда говорил красиво и объяснял интересно. Саша, наверное, только от него всю информацию и мог воспринимать сразу близко к сердцу, а если запоминать, то надолго. Иронично, это ведь и сыграло с ними злую шутку. — Я слушаю, — кидает в ответ Питер, скрестив руки на груди. — Ты не слушаешь, — парирует. Если бы следом попросил пересказать суть всей речи, то повторился древний сценарий, по которому они жили долгое время. Саше смешно становится, и он бы мог даже сказать что-нибудь ироничное, припомнить Москве их почти счастливое прошлое, но он никогда не успевал сказать всё задуманное раньше Миши. Как-то время для них протекает абсолютно по-разному. А может, Саша просто думает дольше. Заторможенность — вещь сама по себе плохая, а Питеру она особенно не нравится. Но заметил он её у себя, конечно, с опозданием. Примерно тогда, когда диалоги с Москвой вынуждали находить внятный, но колкий ответ. Такие ведь нужно давать очень быстро, а Саша не успевал. Зато раздражение в нём всегда просыпалось вовремя, в тот же момент. — И ты снова не слушаешь, — ещё раз говорит Москва, устало вздохнув. — Может, тогда прекратишь разговаривать со мной? — получилось как-то само собой, пропитанное глухой неприязнью. Вопрос «Почему Москва до сих пор здесь, если он так сильно бесит?» хороший. Возможно, Миша никуда не исчез потому, что Саша сначала умолял никуда не уходить, в пьяном бреду повиснув на его плечах. Может быть, потом он сказал это прямо, когда Миша так же прямо переспросил — то было уже в редкие моменты трезвости. И, вероятно, Миша периодически возвращается, потому что либо пытается приобщить Сашу к выполнению его обязанностей, отходящих от бандитизма в сторону чего-то законного, либо пытается сам работать за двоих. Либо у него просто есть дубликат ключей, и ему нравится чувствовать эту власть: приезжать, когда хочется, и тогда же уезжать. Спустя несколько секунд (не исключено, что и спустя несколько минут: время Саша чувствует всё ещё плохо) Питер поднимает глаза на Москву: неужели повёлся на слепые эмоции и действительно заткнулся? Лучше бы продолжал что-то мягко бубнить про свои войны и новые законы. Но Миша молчал. Излучая непоколебимое спокойствие, перебирал какие-то листочки, видимо, содержавшие наинтереснейшие сводки, которые он и зачитывал. Но до этого особо Саша не всматривался: может, эти листки только что материализовались из воздуха — глупость, конечно, но вдруг. Сознание Питеру и не такое показывало. Да и вообще, играло с ним в очень злые игры в последнее время. Тишина убивала, но гордость, выжившая чудом, не позволяла вслух высказать претензии. Это было бы за гранью даже для Саши: сначала косвенно просить замолчать, а теперь попросить снова заговорить — так, подсказывает что-то с глубин сознания, не делается. Питер дотянулся до пульта, валявшегося ближе к центру стола. Саша искренне старался выглядеть флегматичным и умиротворённым, когда щёлкал на кнопки, прогоняя все каналы по кругу. Для самого себя он справился с задачей «вести себя естественно» идеально. Но в глазах Миши Питер слишком громко выругался, когда телевизор неприятно зашумел и негромко затрещал, включаясь. И, бог знает, для Саши, может быть, и вполне естественно монотонно переключать каналы — Москва свечку не держал и не проверял, поэтому не знает. Но зато он знает, что за год Питер с иглы вряд ли даже попытался слезть. Он обещал, клялся, уверял, но не предпринял ни одной серьёзной попытки. Смотря в глаза Мише, он говорил, что окончательно завязал. Москве тревожно и смешно: его совсем за ебанутого держат? Ладно, Сашу можно похвалить: он разыгрывает какой-то спектакль для Миши. Два дня в неделю ведёт себя, как прилежный мальчик (насколько ему сил хватает): почти не пьёт, не курит, не матерится. Москве ещё смешнее, но не в том он положении, когда можно смеяться. Лишь мысленно позволяет себе усмехнуться этим дешёвым декорациям: если Саша хорошо одет, то обязательно трезв, если спирт налит в бутылку с яркой этикеткой — лимонад, если колёса яркие и красивые — конфеты. — Ты пульт сломаешь, — негромко произносит Миша, отложив листы. Питер нажимает ещё несколько раз и останавливается на каком-то бессмысленном эфире. Голоса ведущих, тихие, благодаря настройкам телевизора, и звонкие сами по себе, создавали идеальный для Саши фон — что-то звучит, и всё хорошо. — М? — он снова смотрит на Москву и в этот раз заглядывает прямо в глаза. В эти его глаза так нагло лезут светлые волосы — хотелось пригладить назад, чтобы не мешались. Миша, видимо, отращивать решил. Если повезёт, то снова отпустит до той самой длины, которая так нравилась Саше в своё время. У Миши плечи опущены, брови виновато изогнуты — почти всегда, — но голову он не склоняет, смотрит прямо на Питер. Саша свой взгляд на Москве фокусирует недолго, и вскоре как-то теряется, пялится уже сквозь Мишу. И периферическое зрение рисует военную форму вместо белой рубашки, алые, от злости или сумасшествия, зрачки, короткие, едва спадающие на лоб, волосы. Питер моргает, сбрасывая наваждение, и недовольно цокает. Москва однажды, то ли в этом, то ли уже в прошлом году, от усталости выдал, мол, хотел бы знать, какие процессы протекают в разуме у Саши. Что же, Саше хотелось знать не меньше. — Я уже спрашивал, но ты не ответил, — снова начал разговор Миша, выждав ещё одну паузу. — Я бы понял, если бы ты захотел оборвать со мной все связи. Но ты всё-таки этого не сделал. Расскажешь, почему? Питер, не глядя, щёлкает на пульте кнопку выключения, вновь обрекая себя на невыносимую тишину. — Око за око, — невпопад отвечает он, поведя плечом. Москва вскидывает брови от удивления. — То есть? — То есть, — Саша тяжело вздыхает, хмурясь. Он сначала кидает взгляд на Мишу, лелея надежду, что тот сам всё поймёт, и не заставит Питер долго высказываться. А потом признает сам для себя, что говорить всё же придётся. — Я тебе тоже успел жизнь испортить. — Я бы так не сказал, но мне интересно, что ты имеешь в виду, — Москва беззвучно барабанил пальцами по столу, не меняясь в лице, хотя, отчасти, он был в смятении. — Миш, — укоризненно произносит Питер, закатив глаза, злясь на то, что Миша не умеет читать мысли и отъебываться со своими вопросами, звучащими сложнее, чем «Как ты?». — Твоё заслуженное звание столицы отдали мне, а потом тебя сжигали. Навскидку. — И ни в одном из этого нет твоей вины, — Москва по-доброму прыскает. — Я и не собирался просить прощения, — Саша отводит взгляд и поджимает губы. На лбу написано, что задумался, и Миша терпеливо ждал, пока Питер не решит озвучить свои мысли. — Хотя я вижу свои ошибки. Пожара можно было бы и избежать. У Саши голос стал тише, мягче. И даже во взгляде блеснуло что-то глубокое и осознанное, чего, кстати, давно не было. Москва не спешил отвечать, пытаясь вникнуть в чужие слова, предположить, о чём сейчас думает Питер. Ну и, в конце концов, можно было хотя бы на короткое время позволить себе полюбоваться задумавшимся Сашей. Смотреть на думающих людей Мише всегда приятно было. — Что сделано, то сделано, — Москва произносит это, когда понимает, что Питер уже вряд ли скажет что-нибудь ещё. — Я не помню ни одного раза, когда ты умышленно пытался нанести мне вред. Саша с непонятной грустью усмехается и колеблется: хочет он возразить или всё-таки нет. Вновь суетливо обводит комнату взглядом, останавливаясь на окне. Чуть приоткрытые шторы пропускают немного света с улицы. А на улице наконец-то светло: небо было затянуто облаками, но солнце умудрялось пробиваться сквозь, заставляя мрак улиц и переулков казаться более приветливым. Питер набирает в лёгкие больше воздуха, прикрывает глаза, щурясь от света. Не дрожит, не ерзает на месте. Вот так посмотришь — не скажешь, что пытается скрыть ломку. Миша, если бы только знал, как тяжело Саше держать себя в руках, расплакался бы — не иначе. Однако Москва-то и догадывается, и знает, и видит. Саша выглядит безучастно, будто в прострации. Но Миша же на самом деле чуткий, если у него с башкой всё хорошо. Вот сейчас, например. Для него всё прозрачно и ясно: Питер действительно настолько глубоко ушёл в свои важные, умные мысли — хотелось задержать дыхание, чтобы не мешать. — И как ты перестал страдать? — Я не переставал. Москва отвечает так легко. Питер от неожиданности распахнул глаза и резко на Мишу повернулся. — Ты — нет? — переспрашивает он, непонимающе моргая. — Никогда, — Миша пожимает плечами, растягивая губы в полуулыбке. Саша замирает, смотря с такой необъятной печалью. Казалось, не ошарашен, а разбит настолько, что вот-вот заплачет. Безусловно, не плакал — только думал. — Какой ужас, — даже не говорит, а шепчет, сам для себя. — И ни один из нас никогда не сможет стать счастливым. Шепот Саши отлетал от стен, очаровывал Мишу, обволакивая сердце. Его Питер в последнюю очередь был похож на того, кто мечтает о простом счастье. Помнится, он, напротив, всегда превозносил красивые страдания, любил романтизм и собственные драмы. Москва готов поклясться: он только что услышал, как сердце одного Александра Романова разбилось вдребезги. Не в тот момент, когда его родная Империя умерла; не в тот момент, когда он погибал от холода и голода, не видя никакого спасения; не в тот момент, когда его любимый человек терял рассудок. Сейчас, когда наивная идея в будущем хотя бы попытаться стать счастливым, потеряла своё право на существование. — По крайней мере, пока хотя бы один из нас является столицей, — добавляет Саша в итог своей короткой речи. — Такая у нас судьба, — Москва лишь кивает. «Пока хотя бы один из нас» крутится у него в голове, пока очевидный вопрос не рождается сам собой. — Ты помнишь что-то с тех времён, когда сам был не в себе? Начало двадцатого. Саша вздрагивает, как от испуга, и морщится, как от головной боли. — Не всё, но некоторое… — Питер скрещивает руки на груди, откидываясь на спинку стула. Он смотрит на Мишу пару секунд и как-то неуверенно добавляет. — Я же разрешил тебе остаться, ещё и потому, что помню, что был почти таким же. Миша бы поспорил, но не будет. Каждый из них сходил с ума по-разному — кажется сперва. Москва сначала сломался, сдавшись руководящим людям, — а потом окончательно потерял возможность восстановиться, приняв войну близко к сердцу. Понять можно: войну тяжело проигнорировать. Саша потерялся из-за своей любимой монархии. Кому-то власть кружит голову, Сашу головы лишили. Движимые разными целями, разными идеалами, они всё равно по своей природе одинаковые. И, видит бог, Саше было полезно почувствовать себя той самой спятившей столицей, а Мише — посмотреть со стороны. Он даже вынес для себя что-то полезное: гораздо лучше научился определять по одному внешнему виду, когда человек готов отправить тебя на каторгу за недостаточно уважительный вздох. 1905. И Москва ни с чем не спутал бы этот взгляд, выискивающий что-то, на чём можно сорваться. За свою долгую жизнь Михаил уже успел точно выучить человеческие эмоции: он слишком хорошо различал даже незаметные тональности, легко подмечал смену настроения. С Александром совсем напрягаться не надо было: он от своих эмоций неотделим, хоть и пытался держать лицо. Москве требовалось один раз лишь взглянуть на Питер, чтобы с невероятной точностью определить, что происходило у него на уме. И в тот момент не происходило ничего хорошего. Александр был мрачнее тучи и страшнее грозы. Измерял кабинет шагами, лихорадочно метаясь от одного угла к другому. Очевидно: о чём-то думал, но Москва бы взял на себя смелость предположить, что гнев, захлестывающий Питер и тогда, и в то время в целом, путал мысли и разрушал любую рациональность. — Александр, — Михаил нарушил тишину, не имея более сил наблюдать за происходящим. Вся эта гнетущая атмосфера вообще вызывала желание уйти до тех пор, пока Романов не настроился бы на внятный диалог. — Я не давал тебе право говорить, Москва, — Питер даже не дослушал, что там Московский ему собирался сказать. Оборвал на полуслове, подняв тяжёлый взгляд на него. Михаил на мгновение опешил, проглотил такую явную грубость. Так и застыл поодаль, вблизи к двери, чтобы в любой момент можно было уйти. К своему сожалению, Москва понимал, что уйти просто так не смог бы: это, во-первых, трусливый побег от проблем в лице Санкт-Петербурга, во-вторых, бесчестно. — И что же мне, молча наблюдать? — Михаил вопреки словам Александра снова подал голос. Не сказать, что ему приходилось силой держать себя в руках, но легкая неприязнь всё сильнее окутывала разум. Московский был слишком мудрым, чтобы просто так поддаваться своим внутренним волнениям, однако он всё ещё был слишком живым, чтобы ничего не ощущать. — Да, Москва, — резко кинул в ответ Санкт-Петербург. — Твоя забота — стоять рядом и молчать. Ничего полезнее ты не сделаешь. Михаил прикусил язык почти взаправду. Ядовитый тон Александра больно впивался в сердце. Москва повёл плечом, набирал в лёгкие побольше воздуха. Почувствовал, как руки всё-таки начали дрожать: от волнения, возмущения, раздражения — от всего. — Не припоминаю, с каких же пор? — Москва сохранил спокойствие в голосе. Система ведь незамысловатая: сорвался на крик — потерял любое преимущество. Петербург остановился в шаге от Михаила. Стоял прямо, гордо вскинув подбородок, взглядом вдавливал Москву в пол. Александр молчал несколько секунд, казалось, что немного успокоился, но последующие слова произнёс с таким пренебрежением, что Московского передёрнуло. — Всегда, — грубо и отрывисто бросил он. — Это единственное, на что ты годен. Будь благоразумен и не заставляй меня усомниться в тебе. Я не горю желанием наказывать тебя. — Наказывать, — нервный смешок получился сам собой. И в следующий миг Москва пожалел, что не уследил за своей речью: Питер был способен на всё. Без разницы: близкий друг, советник или возлюбленный — для Александра были равны все, когда он начинал сходить с ума от своей паранойи. Михаилу следовало бы контролировать себя и сохранять ангельский вид, если он не горел желанием оказаться запертым на другом конце географии по воле своего поехавшего любовника. Но свою гордость Москва взращивал дольше, чем Александр — империю. И в Россию, к слову, он тоже вложил больше сил и времени. Санкт-Петербург этого не учитывал. Он слеп, глух и безрассуден — иногда носил с собой револьвер, чтобы припугнуть и лишний раз подчеркнуть серьезность своего безумия. Никогда сам оружие не использовал, однако это не особо и радует: у него были толпы людей, готовых стрелять по первому приказу. — Мне кажется, Москва, ты позволяешь себе слишком много вольностей, — Александр стянул с руки белую перчатку, словно готов бросить её в лицо Михаилу, но уже в следующий миг надел обратно. Лихорадочно и беспокойно. — Не забывай, с кем ты имеешь честь разговаривать. Московский, находясь в любой другой ситуации, задал бы такой же встречный вопрос, но перед ним был Санкт-Петербург, для которого Москва — очередной мелкий город, прислуга, холоп. Просто чуть более любимый, чем остальные. Впрочем, любовь эта как-то против Миши работала. Его чёткое «Нет», когда Саша распускал руки, движимый своей новой философией «Кто столица — тот и сверху», едва-едва имело вес. Кто знает, когда Питер окончательно бы перестал волноваться о мнении и желаниях Москвы… — Александр, — Михаил вздохнул с невероятной тяжестью и усталостью. Он даже не скрывал того, насколько его утомляет такое поведение Питера. — Я предлагаю нам поговорить вновь, когда ты придёшь в себя. Москва уже обернулся к двери и хотел уходить, позабыв и о чести, и о каких-то своих убеждениях, но Александр грубо схватил его за плечо и развернул к себе. Михаил удивлённо вскинул брови, не готовый к резкой выходке Питера. Обычно он был более сдержан и скорее показательно возмущался, когда Москва ставил разговор на паузу. — Правильно ли я понял, что ты сомневаешься в моём рассудке, Москва? — Александр произнёс это со смешком, но он далеко не улыбался — только хмурился. — У меня имя есть. Пауза повисла гнетущая. Москва лишь почувствовал, как чужие пальцы сильнее сжали его плечо. Александр явно старался дышать ровно, но в его кристально-чистых глазах горел огонь истерики, а Михаилу оставалось только задыхаться от этого дыма. — И я не сомневаюсь в твоём рассудке, — всё же добавил Московский, пока Питер не придумал ответ. Впрочем, слова Михаила никакого положительного эффекта не возымели. Казалось, только подлили керосина в огонь. — На колени, Москва. Михаил опешил ещё, в два раза сильнее. Хотелось думать, что Александр шутит, но наивность такой мысли была бы непростительна. Александр не шутил, а только сильнее давил на плечо, заставляя опуститься. Москва же, по правде говоря, даже не планировал. — Прошу прощения? — произнёс Московский на тон выше, на мгновение поддавшись возмущению. Он бесцельно сжимал руки в кулаки, зная, что никогда в жизни не смог бы поднять на Александра руку, но эмоции свой выход продолжали искать. — Правильно просить прощение на коленях, — пренебрежительно кинул Александр. — А если ослушаешься, то лишь подтвердишь своё неуважение ко мне. А неуважение к столице равно неуважению к стране. Так ли ты любишь свою Россию, Москва? — Прошу, не прикрывайся страной, — Михаил устало прикрыл глаза — только сильнее разозлил Питер. — За твою дерзость тебя могут запереть в покоях до тех пор, пока не начнёшь скулить от голода, — прошипел Александр. — Как дитё малое? Хлесткая пощёчина обожгла Михаилу щёку. Он даже не отшатнулся. — Как непокорную челядь, — отрезал Александр. А когда-то ведь называл Москву своей мечтой и недостижимым идеалом. Но, видимо, от детских фантазий до челяди — один шаг. Михаил к своему счастью слишком хорошо понимал, что имел дело не с Александром Романовым, а со столицей Российской Империи, накрученной до предела, обезличенной из-за собственных маниакальных идей. Впрочем, иногда Питер втягивал в свою паранойю и Москву, уверяя его, что весь мир их недостоин. В другое же время Петербург так думал только про себя. Михаил сохранил надежду, что память в будущем не скроет от Александра все его поступки в столь тяжелое во всех смыслах время.