Туда сюда обратно

Антон проснулся в жутком настроении. Он не мог заснуть до двух часов ночи из-за того, что только ночью вспомнил о не сделанной домашке по русскому, учительница по которому была очень требовательной, но справедливой. Она считала Антона учеником, который может стать примером для остальных, если поборет свою лень, и Антон просто не мог подвести ее. Илона Сергеевна была единственным преподавателем, который так тепло к нему относился. Именно поэтому Антон провел ещё несколько часов за решением всех вариантов ЕГЭ из пособия, которое им выдали перед летом, тщательно сверяясь со своими записями в тетради, купленной чисто для подготовки к экзамену. Разумеется, за все лето это пособие открывалось целое ноль количество раз и вспомнил о нем Антон накануне перед первой учебной неделей. Он спал от силы часа четыре, и этого времени катастрофически не хватило для того, чтобы почувствовать себя человеком, живым, дееспособным и так далее по списку. Кажется, этот год начинается с очередного недосыпа. И он опять похерил свой режим! Первый понедельник одиннадцатого класса не мог начаться нормально, не правда ли? Как оказалось, Антону пора проходить кастинг на битву экстрасенсов. Потому что мало того, что после менее пяти часов сна он чувствовал, как желание существовать и шевелиться просто не приходит, так ещё и родители… Все началось довольно тривиально: Антон, почистив зубы без желания разговаривать и двигаться вообще, пошел на кухню, где сидел его отец. Тот спокойно читал вчерашнюю газету, которую он взял в переходе в метро, и иногда отхлебывал черный кофе из кружки с надписью «лучший папа», которую Антон со своей мамой купил ему пару лет назад на день отца. Антон кое-как порезал колбасу и хлеб для бутербродов в комфортной тишине, налил чуть горячую воду из чайника в кружку, не забыв с непонятной злостью кинуть туда чайный пакетик, и сел за стол, тупо уставившись на бутерброд в своей руке. Когда через минуту разглядывания розовой колбаски он уже был готов откусить от бутерброда целую половину, на кухню зашла мама. — Ох, Антошенька, как у тебя дела? — женщина протянула руку, чтобы погладить сына по руке, но Антон лишь закатил глаза и, схватив чашку чая в не занятую бутербродом руку, поспешил в свою комнату, бросив напоследок, что позавтракает там. Он не чувствовал себя человеком. Не после каких-то жалких трех или четырех часов сна, который был странным и вообще очень необычным. Антон просто хотел немного спокойствия. Ему нужно было пространство, пока он не придет в себя достаточно, чтобы смотреть на вещи не сквозь призму сонного злого сознания. Антон опять посмотрел на бутерброд в своей руке, которая почему-то продолжала дрожать. На секунду парню повиделось, что вместо обычного хлеба с колбасой он держит саблю, что на его сделанном на заказ доломане быстро темнеют и засыхают пятна крови… У Антона в глазах потемнело, когда он резко встал. Он покачнулся, но устоял на ногах. — Что за дерьмо? — прошептал он еле слышно, но сразу же тряхнул головой, отгоняя какие-то непонятные образы прочь. Наверное, не стоило ему на ночь глядя читать текст про Вторую Мировую. А там ещё и собачку убили… Да уж, тексты для экзамена по русскому не щадят даже самых стойких. А ведь всего каких-то два года назад Антон мог целыми днями смотреть ужастики, играть в боевики и спать нормально! Хотя вполне вероятно, что ЕГЭ — испытание пострашнее даже самых жутких клоунов и болезней. Антон так и не нашел в себе сил съесть этот несчастный, одинокий бутерброд.

***

К третьему уроку Антон чувствовал себя абсолютно точно так же, как и утром. То есть еле живым, не в своем теле, а ещё он с грустью вспоминал так и не съеденный бутерброд, который он оставил на столе вместе с чаем в комнате. Нужно пережить ещё хотя бы два урока и со спокойной совестью прогулять физкультуру и какую-то хрень по типу ОБЖ или химии. Вот скажите, зачем ему в гуманитарном классе химия? Антон бросил взгляд на рубашку, которую он так и не бросил в стирку с первого сентября, и замер, потому что он не помнил, чтобы на белом рукаве были эти красные следы от крови… Антон быстро прикоснулся к носу, чтобы проверить, шла ли у него кровь. К счастью, он ошибся: рубашка испачкалась точно не из-за его перенапряжения. Иногда у Антона скакало давление, из-за чего начиналось кровотечение из носа, но такие случаи случались не слишком часто, поэтому он и забыл об этом. Хм, вполне возможно, он запачкал в крови рубашку пару дней назад, когда порезал руку, пытаясь достать из жестяной банки ещё один кружочек ананаса. Тогда он в панике метался по собственной комнате в поисках салфеток, но смог найти только свою белую рубашку, вот и использовал ее вместо бинта до тех пор, пока не добрался до ванной с ее бесконечным запасом марли и перекиси. Да уж, ну Антон и дурак — в ванную-то зашёл, а бросить грязную рубашку, измазанную в крови, в корзину для грязного белья, мозгов не хватило! Если бы об этом узнала мама, Антону точно не поздоровалось бы! — Антоша! Почему у тебя кровь на одежде?! — к нему походкой грациозной лани и с такими же большими глазами подбежала Ирина Кузнецова. По-простому — Ира. Его девушка, с которой они встречались, дай Бог памяти, почти два года. Так вот, Ира не особо нежно схватила его за руку, вцепившись в нее своими красивыми наманикюренными ноготками. Антон почувствовал, как в чашу терпения падает ещё пара капель. Отчего-то он чувствовал себя даже более озлобленным на весь свет, чем обычно. Объяснение было одно: непродолжительный сон. Но ведь и раньше Антон спал по три часа в день, что же изменилось сейчас? Этот год в самом деле обещает быть нелегким… — Все в порядке, — попытался успокоить Антон свою девушку, чтобы не нервировать её ещё больше. Ира была его лучшей подругой ещё с пятого класса, когда перевелась из своей заумной столичной академии в их обычную воронежскую гимназию. И только пару лет назад Антон, до этого ни разу не встречавшийся абсолютно вот ни с кем, решил предложить Ире пойти на свидание. Им всегда было весело и легко друг с другом, и Антон здраво решил, а почему бы и не попробовать? Он всегда считал, что именно такой и должна быть любовь: наполненная нежностью по отношению друг к другу, которая позволяла не обижаться на глупые шутки, а смеяться вместе, которая строилась на понимании и всепрощении. В последнее время он проводил все больше и больше времени со своим лучшим другом Димой, а не с Ирой, и у Антона появилось непонятное чувство, будто так и должно быть. «Это все из-за недосыпа», — успокоил заскулившую совесть Антон, глубоко вздыхая. — Ир, все в порядке. Забыл кинуть в стирку, — Антон просто пожал плечами, не желая вдаваться в эти подробности слишком глубоко. Ира на это только закатила глаза, и у Антона в груди всколыхнулась какая-то непонятная эмоция, похожая на злость. Вот только почему он злился? Почему любое маломальское проявление чужого раздражения вызывало в нем самом ярость и жгучую неприязнь? Антону казалось, что ещё пара минут — и он тупо взорвется, накричит на всех и свалит из этой гимназии нафиг. Он не собирался тратить свои нервы на какую-то ерунду в начале первой чертовой недели в новом учебном году. Ему все эти напоминания о том, что «это ваш последний год, но это не значит, что вы можете отдыхать!» осточертели ещё на первых двух уроках. Больше нравоучений он бы не вытерпел. Будто дар свыше, звонок на урок наконец раздался, прерывая наверняка уже успевшую разозлиться Иру. Девушка вздрогнула, оглядываясь по сторонам в поисках нужного ей и ее соц-экономическому классу кабинета, и Антон удачно сбежал именно в этот момент. Триста тридцатый кабинет, где у него должен был состояться в урок по русскому, встретил его шумом и гамом, когда все его одноклассники усаживались на свои места. Антон юркнул внутрь, оставаясь незамеченным, и уселся на излюбленную последнюю парту третьего ряда, до куда учителю не всегда удавалось дойти с вопросами по порядку. Илоны Сергеевны ещё не было. Она иногда любила засиживаться у других учителей за разговорами, давая ученикам пару-тройку лишних минут на подготовку или списывание домашнего задания. Хотя последнего она очень не любила. «Уж лучше не сделать или сделать на переменах самому, чем бездумно списывать чужие мысли», — любила повторять она, тем самым влюбляя в себя как минимум половину своих учеников. Вторая половина безмерно уважала ее, и не было никого, кто бы отзывался об Илоне Сергеевне плохо. А если бы такие смельчаки и нашлись, Антон и все его одноклассники вместе с одноклассницами содрали бы кожу с этого негодяя. Мысли Антона прервал тихий цокот каблуков, услышав который, все в классе замерли и, кажется даже, задержали дыхание. — Добрый день, класс! — Илона Сергеевна вошла в класс, ярко улыбаясь, и всё ответили ей тем же. Но следующие слова преподавателя заставили парочку ребят обречённо застонать: — Давайте же проверим то, что я задавала вам на лето! Антон под чей-то вой и причитания полез в портфель за пособием и тетрадью… Только чтобы обнаружить, что в полупустом рюкзаке не было ни того, ни другого! Антон замер, его сердце пропустило удар, а кровь отлила от лица. Черт возьми, не мог же он так по-глупому забыть записи, из-за которых он не спал всю чёртову ночь?! Из-за этих ебучих вариантов он нервничал даже больше, чем перед ОГЭ, и он чувствовал себя из-за бессонной ночи просто ужасно, если не хуже, не желая разговаривать даже с родной матерью и любимой девушкой, и вы хотите сказать… — Я еблан, — выдохнул обречённо Антон, почти чувствуя, как у него поднимается давление от осознания этого неприятного факта. Антон оглядел класс, видя, что перед каждым даже самым безответственным раздолбаем, который тетрадь не носил никогда, лежали эти чёртовы пособия, пусть пустые, но они хотя бы были! Антон общался только с Ирой и Димой, а теперь они учились у других учителей, в том числе по русскому и литературе. И получалось так, что ровно у каждого в этом кабинете был сосед по парте. У всех, кроме Антона. Но у Илоны Сергеевны всегда находилось решение на любые, даже такие сложные задачи! — Все, давайте обменяемся вариантами с соседями по парте! Шастун, раз ты тут у нас неприступная крепость, которому компания не нужна, я, так и быть, великодушно проверю твои варианты! Антон внутри рыдал. Если бы у него не было чувства собственного достоинства, может, он бы и в реальности зарыдал на глазах у всех. Но не убьет же его учитель, если он честно скажет, что просто-напросто забыл тетрадь?.. — Илона Сергеевна… — начал было Антон, но его перебили: — Только не говори, что тетрадь забыл, ни в жизнь не поверю! За всю мою практику ещё не было такого, чтобы уже начинали врать в первый день нового учебного года! Эта информация вот вообще никак не помогла Антону, а только ещё глубже погрузила его в пучину самоуничтожения. Ох, вот ведь он реально остолоп! Никогда больше он не будет собирать портфель утром за пару минут до выхода! Как можно было так проебаться?! Антон замолк под оглушающую тишину, которая нервировала даже больше криков и споров. — Я в самом деле… Забыл… — почему он говорит так тихо? — Антон, Антон… От тебя я такого не ожидала! Если уж не сделал, то имей смелость признаться в этом, никто не будет тебя винить! — голос Илоны Сергеевны доносился как через толщу воды, и Антон понял, что ещё пара минут, и он в самом деле заплачет от обиды! — Я сделал! — смог выдавить из себя Антон, не смея поднять взгляд от изрисованного цветным маркером стола. — Эх, Антон… Ну хотя бы послушай, что другие скажут, может, хоть что-то сегодня новое для себя узнаешь! — благосклонно разрешила ему остаться Илона Сергеевна. Антон весь урок чувствовал себя униженным, оскорбленным и самым несчастным на свете! А ещё тупым, неблагодарным и очень, очень лишним. Он думал, что лучше бы вообще сегодня не приходил или лучше бы он в самом деле не делал эти варианты, так и опозорился бы меньше! И не так обидно было бы! Почему ему не поверили? Неужели он в самом деле заслужил такое отношение к себе? Когда последнего говорящего прервал звонок на перемену, Антон первый сорвался с места, пулей летя в туалет, желая дождаться звонка на урок и свалить из этого места. Он просто хочет спокойно дойти до дома, чтобы его не трогали, ладно? Может, он сможет отпроситься к Позу на ночевку. Пусть Дима и не пришел сегодня в школу, якобы чувствуя странную боль в животе, но Антон знал, что тот просто готовился к очередной заумной олимпиаде то ли по биологии, то ли по математике, неважно. Антону просто нужно было ощутить дружеское плечо, отвлечься от мыслей о будущем и экзаменах. Он прекрасно знал, что они являются важной частью его жизни, но не настолько же важной, чтобы гробить свое здоровье, верно?.. Видимо, его Ира думала по-другому. — Антон! — услышав свое имя, парень остановился, но, осознав, что не хочет ни с кем разговаривать, снова ускорил шаг. Точнее, попытался это сделать. Ира остановила его, встав прямо перед ним, не давая возможности обойти ее. Она уперла руки в бока и нахмурилась, видимо, ожидая от него чего-то. Антон продолжил молча стоять. Про себя он молился, чтобы Ира побыстрее отстала от него, иначе он будет не в состоянии сдержать собственную негативную реакцию и душу, готовую рыдать и разрывать людей на части. — Мне кажется, нам нужно взять перерыв в отношениях до экзаменов. Лучше хорошенько подготовиться к ним, особенно тебе, — Антон не до конца понял смысл слов, что сказала ему Ира, но девушка уже развернулась, чтобы пойти на другой урок. Это была последняя капля. Перед тем, как сорваться с места в сторону выхода, Антон успел услышать следующее: — Лучше не врать Илоне Сергеевне, она этого не заслужила, не правда ли, Антон? Не прошло и двух минут, как Антон уже стоял на улице за пределами гимназии, пытаясь отдышаться от гнева. Почему они все так поступают со мной? Он мог найти утешение только в лучшем друге, но этой ярости нужно было куда-то выйти. Однако Антон не знал способов, как справиться с той странной неестественной болью, которая заставляла глаза слезиться. Но заплакать или сделать кое-что похуже ему не дал знакомый, но все ещё чужой голос: — С тобой все в порядке? — Антон резко повернулся и нос к носу столкнулся с новым преподавателем… Кажется, его звали… Арсений? — Ты как себя чувствуешь? — в чужих голубых глазах виднелось неподдельная забота, и Антон почувствовал, как нежность сродни пониманию наполнила его. Он не заплакал, но был близок к этому. — Не думаю, что все в порядке, — смог прошептать он, глядя в завораживающие глаза цвета неба. Арсений, отчество которого Антон так и не смог вспомнить, лишь ухмыльнулся и махнул в сторону небольшой, прямо-таки миниатюрной парковки, видимо, приглашая Антона… Что? — Я отвезу тебя домой, тебе явно нужно отдохнуть, — Арсений улыбнулся, и Антон почему-то не смог ему отказать, видя эту улыбку. — А разве вам не нужно… — Антон хотел продолжить что-то о гимназии, о том, что Арсению наверняка нужно идти обучать истории детей, говорить заученные даты и так далее, но Арсений лишь покачал головой на его нелепую попытку как-то перевести тему. — Я приехал за кое-какими документами, но их можно забрать в другой день, — объяснил с ободряющей улыбкой Арсений, нажимая на кнопку на ключах, чтобы открыть двери автомобиля. — Я… — Антон думал, что стоит отказать, потому что это неправильно... но у него в груди — непонятная буря, и он не может найти сил достаточных, чтобы сказать все-таки «нет». Арсений заводит машину, когда мальчик садится на пассажирское сидение рядом с ним, и включает обогреватель, чтобы не дать мальчику замерзнуть. Антон называет адрес, куда ему нужно, на всякий случай прибавляя к номеру своего дома пару цифр, и когда учитель вбивает в навигатор улицу и начинает движение, мальчик переводит взгляд, наблюдая за пейзажами за окном. Антон быстро расслабляется, тупо уставившись на сменяющиеся виды, когда одно бетонное здание сменяется другим точно таким же, но потом Арсений неожиданно говорит: — Ты можешь поспать. До твоего дома ещё около часа пути, так что у тебя есть хорошая возможность отдохнуть, — голос Арсения мягкий, от него веет непонятной ни одному из них нежностью, но Антону все ещё есть, что сказать: — Я не могу спать днём. Арсений на это все равно усмехается, будто словам Антона нельзя доверять, но перед тем, как в груди мальчика вспыхивает еще один взрыв ярости, Арсений пожимает плечами и говорит, даже не смея шутить: — Я могу рассказать сказку, как тебе такая идея? На удивление, отторжения у Антона нет, и он кивает, усталость смешивается с непонятными, странными чувствами, смешиваясь в нечто удивительное и нежное, что-то, напоминающее дом. Арсений начинает говорить, слова льются бесконечным потоком без пауз, и Антон отрубается почти с самых первых слов, не имеющих смысла в его сознании. Знал бы он, что Арсений рассказывает подлинную историю о своей (об их общей) жизни, — никогда не посмел бы заснуть. Но он и не догадывался, поэтому его сознание и уплывает, стоит начать Арсению говорить.

***

Все началось задолго до Отечественной войны. Мы служили вместе, столько пройденных сражений мы разделили на двоих. Но однажды несчастье постучало и в нашу дверь, не давая возможности нормально подумать и осознать, что делать дальше. Я, например, сделал неправильный выбор. Защищать родину, свое Отечество — вот, к чему должно было стремиться наше поколение гусар и военных. Мы и стремились. Вот только когда французы взяли в заложники моих родных, я так и не смог сказать им нет, плюнуть в лицо захватчикам и послать на Кудыкину гору. Я не мог сделать ничего из этого, когда на кону стояла жизнь моей матери. Но я также не мог позволить оккупантам захватить мою Родину. Но что мог сделать обычный офицер? Как мог я сопротивляться, когда передо мной стоял легкий выбор: либо самый близкий для меня человек, либо же жизни миллионов неизвестных мне. Мне пришлось решиться на такую низкую вещь, как предательство. Потому что по-другому я не мог, ясно? Да и кто бы смог поступить так подло со своими родными… На самом деле я ненавидел себя и знал, что мою ошибку искупит только смерть. Но на полях сражений она так и не смогла забрать меня. И не только из-за моего мастерства или подобной ерунды, вовсе нет. Просто меня всегда из самого пепла вытаскивала моя любовь. Нет, не любовь к Родине или семье. Моей любовью был он. Еще один офицер, гусар, который мастерски владел конным спортом и жизни представить не мог без сигар и праздненств. Сам не понимаю, как этот грубиян и наглец смог пленить мое сердце. Может, как раз-таки с помощью своего нахальства и дерзости, с помощью силы и храбрости привлек он мое внимание, но полюбил я его не из-за этого! Веселый нрав, шутки и остроумные ответы на насмешки дворянства и приближенных к царю пленили мое сердце, ни минуты не оставив даже на обычное дыхание без присутствия его рядом со мной. Я насытиться не мог теплом его тела, пьяным дыханием во время очередного бала, который я посетил только ради него. Я жил и дышал только рядом с ним, вдыхая запах только зажженной сигары, мог не спать сутками из-за мыслей о нем. Меня всегда спасал ты с улыбкой на прокушенных губах. Но когда я сделал свой выбор, простить ты мне этого так и не смог. Да, я оказался предателем, змеей, Иудой, что предал Иисуса ради забавы, но не мог я жить, зная, что твой взгляд угаснет навсегда, стоит тебе узнать, что ближайший твой человек, любовь всей жизни твоей совершил такое! Ведь ты ненавидел предателей. А я, прекрасно зная об этом, посмел совершить самый непростительный, по твоему мнению, грех. Но я не смею осуждать тебя, моя любовь! Ведь знаю я правду о том, что и ты не смог прожить без меня и пяти лет, даже после победы России, даже после великого парада и бала. Но к счастью, никогда ты так и не узнал, что мне перед смертью приказали убить своего верного напарника, что заменил мне смысл жизни. К сожалению, переступить через себя, отринуть свою любовь и совершить непоправимое я так и не смог. Но зато ты, моя единственная надежда и отрада, сделал это без лишних раздумий, потому что любовь к родине для тебя была всегда выше каких-то низменных чувств. Ты продолжал обманывать себя ещё несколько лет перед тем, как всё-таки сломаться. Ты, как истинный герой войны, решил покончить с этой непонятной болью раз и навсегда. Тебя нашли с револьвером в руке, на полках даже не успела осесть недельная пыль… Твои записи лежали на том же месте, где ты их просматривал в последний раз, вспоминая о несчастном мне и никчемных «нас». Именно там и нашли твое прощальное письмо, адресованное матери, с просьбой не прощать его, но хотя бы принять и понять. И мы встретились спустя еще пару десятков лет, но ты, к сожалению, опять не помнил меня, хоть и любил в прошлой жизни.

***

Ох, на самом деле Арсений ненавидел ту жизнь: его любовь была встречена в штыки, его опять не поняли и предали, и осознание этого не давало спокойно дышать! Впрочем, не то чтобы все предыдущие жизни не были похожи на эту, понятно? С каждым прожитым столетием Арсений понимал, что, несмотря на самые разные имена, их любовь все равно обречена на провал. Как показывает практика, не только прошлая. К сожалению, каждая новая жизнь была полна предательств и смерти, и только избранные сладкие пара лет полны страсти, а не осточертевшей ненависти. Арсений так сильно устал пытаться изменить эту закономерность!.. Но почему-то каждый раз, видя родные светлые глаза и пшеничные пряди, напоминающие колосья полей его Родины, Арсений все равно теряет голову. И не учится на своих же ошибках, глядя на знакомые черты лица и губы, что так и хочется поцеловать еще раз.