Туда сюда обратно

Их первая встреча не отличалась ни оригинальностью, ни каким-то удивлением. Просто Абрахам в который раз ворвался в тайное логово Охотников, не разглядывая мрачные залы, яростно пытаясь оттереть от серого плаща пятна черной вампирской крови. — Черт возьми, Глава, вы не хотите извиниться за ложную информацию?! Вы говорили, на встрече будут два вампира, а не двадцать два! — он не отрывал взгляда от порванного рукава, от нитей, что неровно висели на месте среза, и ждал ответа. Но тишина, прерываемая лишь тиканием огромных доисторических часов, все же заставила его оторваться от увлекательного занятия по выдергиванию ниток, число которых как-то не спешило уменьшаться. Чуда не произошло: рукав удивительным образом не пришился, а тишину голос Главы не прервал. Эту кличку Абрахам всегда считал особо глупой. Даже если Глава и возглавлял Охотников многие десятилетия, обучая каждого из них почти с нуля, изредка доверяя подготовку своим лучшим ученикам, Абрахам понять не мог, почему тот все не уйдет на пенсию, открывая дорогу новому поколению. Пусть Абрахам и сам провел в погоне за тварями, что боятся света солнца так же сильно, как обычные люди своей тени, почти вот уже десять лет, он не видел смысла в действиях Главы. — Вамбери, — не по годам сильный, стальной почти что голос заставил Абрахама вскинуть голову, как ищейка, почуявшая запах крови хозяина, но не вздрогнуть. Абрахам заметил только то, что вся их небольшая, абсолютно не дружная, мрачная и вообще довольно посредственная шайка была в сборе: и Ловкач, как всегда одетый в любимые кожаные брюки и такие же кожаные ботинки темного цвета, и Фиалка, от которой даже с такого большого расстояния доносился свежий запах цветов, и Медведь, способный вскрыть любой замок, сидевший за это пару-тройку десятков раз и выглядящий соответственно своему прозвищу, и даже Ричмен с очередной дорогой сигаретой во рту, дымящий, как паровоз и поправляющий наверняка стоящую кучу бабла шляпу, и тот был здесь! Правда, заметил Абрахам после ещё одного цепкого взгляда, тут находился и подозрительный незнакомец. Подозрительный только до тех пор, пока Глава не представит их друг другу: наверняка после первого совместного дела они сумеют подружиться. Да, Абрахам не особо любил тех, кто благодаря связям способен даже Бога обмануть, а панибратства он и вовсе не выносил, но… Каким странным это бы ни казалось, именно Абрахам был тем человеком, который сумел найти общий язык и с чудаковатой Фиалкой, и с жадным до денег Медведем, и с заносчивым Ричменом, про Ловкача и говорить ничего не надо, так как тот и сам с кем угодно дружбу за один бокал бренди заведет. До гроба. И не всегда в переносном смысле! — Как ты успел заметить, у нас новенький, — Глава хмуро почесал белоснежную короткую бороду, провел большим пальцем по шраму на щеке, в задумчивости разглядывая новичка. — И что? Я так понимаю, испытание он уже прошел, раз стоит здесь среди нас, — Абрахам поморщился, вспомнив свое индивидуальное задание по краже у слабого вампирского клана эскиза татуировки, без которого они не могли забирать в свою семью новообращённых вампиров. — Так и есть, — Глава покрутил в другой руке, что не касалась его лица, переливающийся в свете ламп камень. Наверняка не очень-то и дорогая безделушка какой-нибудь аристократки, которая по дурости своей связалась с вампирами в надежде сохранить молодость на подольше. Абрахам видел таких не раз и не два. Видимо, этому пареньку, который выглядел лет на двадцать, было поручено украсть этот артефакт, чтобы уберечь очередную молодуху от учести, печальней которой только пытки и чума. Впрочем, вампиры были даже большей заразой, чем самая смертоносная болезнь. — Я нарекаю тебя Соломоном в честь еврейского Царя, сумевшего приручить демонов из Ада. Буду надеяться, что ты, как и он, поможешь человечеству избавиться от чудищ пострашнее, чем самый коварный демон, — Глава, закончив говорить, закашлялся, так сильно, что почти упал с кресла, больше напоминающего «трон» на небольшом возвышении. Небольшая струйка крови потекла по его подбородку, и она казалась даже более яркой на фоне седой бороды. — Вам стоит отдохнуть, — Фиалка быстро оказалась рядом, протягивая Главе руку, чтобы тот опёрся об нее. — Я дам вам новую порцию снадобья, и вам станет лучше. Каждый из них понимал, что лучше уже не будет. Главе оставалось недолго. Но это было не так уж и важно, и Абрахам, не впечатленный, возможно, последней встречей с человеком, который заменил ему отца (Глава так и не смог этого сделать), поспешил к молчавшему все это время Соломону. — Добро пожаловать в нашу семью! Впрочем, сам я никогда не считал это гнилое место семьёй, но тут хотя бы безопасно, вампиры не смеют сюда сунуться, еда и постель гарантированы, а большего и не требуется, верно? — он произнес все это на одном дыхании, а потом рассмеялся, когда светлый взгляд Соломона холодной змеёй пополз по его лицу. — Эй, Вамбери, не зазнавайся! Или мне напомнить тебе, как ты буквально на коленях умолял Фиалку оголить бедро, а? — Медведь, который до этого спокойно на полу считал выручку с последнего дела, перекладывая монетки из мешочка в мешочек, усмехнулся, показывая чуть гниловатые зубы. Абрахам нахмурился, а Ричмен расхохотался, не вынимая сигарету изо рта. Ловкач подошёл ближе к Абрахаму и Соломону, пряча руки за спиной, видимо, готовя очередную свою «приветственную бомбу», которая пугала и бесила больше, чем наносила вреда. — И последнее: Вамбери, с сегодняшнего дня на все свои заказы берешь Соломона. И не дай Бог хоть один волосок упадет с его головы, своей кровью за него отвечаешь, — с этими словами, прозвучавшими как-то слишком сурово и мрачно в темной, сырой комнате в подвале без единого окна, Глава покинул их, все ещё придерживаемый Фиалкой, которая хитро улыбнулась через плечо. — Что? — Абрахаму, разумеется, никто не ответил. — Вы развлекайтесь здесь и дальше, мальчики, а я пойду прилягу. Надеюсь, в этой дыре хоть сегодня простыни перестанут вонять плесенью, — Ричмен, сделав затяжку, выпустил дым в лицо Ловкачу, из-за чего тот выронил бомбу с, похоже, мукой, на пол. Та лопнула, испачкав самого шутника, а не его жертву. Ричмен рассмеялся, будто это было самое веселое, что он видел за последние пять лет (уточнение: так оно и было, с их-то родом занятий), а затем не глядя бросил окурок в сторону Медведя, разворачиваясь и скрываясь за незаметной лестницей следом за Главой и Фиалкой. Ловкач расстроенно застонал, понимая, что весь этот беспорядок придется убирать ему в одиночку. Он поднял умоляющий взгляд на Абрахама и Медведя, но второй был слишком занят своим драгоценным золотом, а Абрахам был жесток достаточно, чтобы поставить ультиматум: — Ты ведь знаешь, что хорошие мальчики просят о помощи словами, а? — разумеется, о неспособности Ловкача говорить знали все в их небольшой Гильдии Охотников, но у Абрахама не было совести, чтобы сожалеть о своих словах, обращённых к немому подростку. Жалеть о чем-либо он перестал давным-давно. — Я помогу тебе, — ещё один, незнакомый прежде голос, хриплый от долгого молчания без возможности промочить горло водой или элем, удивил, но недостаточно сильно, чтобы запомниться. Новоиспеченный Соломон подошёл ближе к Ловкачу, пораженному такой добротой, задевая Абрахама плечом. Случайно, наверное, но, не услышав даже мало-мальски банального «извини», брошенного через плечо, Абрахам решил запомнить этот момент, чтобы в будущем отомстить. Да уж, не красила его эта вечная Охота… Он даже не может вспомнить, за кем гнался столько лет! За это время Ловкач успел показать Соломону расположение всей утвари, нужной для разных мелких дел. Опустим момент, что в кладовой их «гильдии», как называл это место сам Глава, основатель этого дела, и Фиалка, влюбленная в старшего по уши, лежали мечи, копья, старые кольчуги, непонятно откуда взявшиеся вблизи Трансильвании, и другие виды оружия вместе с деревянными ведрами и старыми вонючим тряпками. Когда послышалось характерное плескание воды в деревянной таре, даже Медведь вскинул лысую голову, жадно наблюдая за предстоящим шоу, за которое он не должен был платить ни копейки! Никто из них за все время не произнес ни слова, и даже не смолкающий обычно Абрахам лишь угрюмо встал в угол, чтобы оттуда понаблюдать за тем, как Соломон будет драить пол, будто подавальщица в дешёвом кабаке. Но стоило Соломону убрать даже в темноте комнаты казавшимися светлыми пряди, наклониться за тряпкой, позволяя не особо свободным штанам обтянуть задницу… Абрахам замер, когда перед глазами мелькнула картинка: светлое ложе, солнце, начинающее клониться к закату, золотые блюда, на которых были разбросаны, будто в порыве ярости или страсти, фрукты, покрывало, вышитое фиолетовой нитью и золотом, валяющееся небрежно на чистом полу… И чья-то голова с пшеничнo-светлыми волосами, вжатая с силой в подушку, чтобы заглушить стоны и скулеж. Абрахам моргнул в растерянности, и картинка, мираж, полный разврата и похоти, исчез вместе с запахом сладких персиков и кислых хрустящих яблок. Этот морок был таким… Реальным, будто Абрахам всего секунду назад в самом деле держал крупно дрожащие бедра, подмахивающие в такт толчкам в податливое тело, будто он в самом деле удерживал человека под собой за талию и руки, более чем уверенный, что тот никуда не убежит, потому что ему было слишком хорошо для побега. Абрахам был… Удивлен этим неведомым сумасшествием, но это ничего не означало. Даже если от взгляда на Соломона, который уже успел закончить избавлять черный мокрый каменный пол от муки, дыхание пропадало. «Почему от взгляда на него? Разве есть в нем что-нибудь особенное?» — но подумать об этом ещё лишнюю минутку ему не дал Медведь, ручищей размером со среднюю лепешку из таверны ударяя Абрахама по плечу в успокаивающем жесте. Это было самое человечное, что можно было ожидать от этого парня, который мог не только вскрыть любой замок, несмотря на тремор в руках от алкоголизма, но и голыми руками проломить новообращённому вампиру голову, не давая шанса на регенерацию. Абрахам все равно продолжал спрашивать самого себя, почему вампиры не боятся удара в сердце, а голову уберегают от пуль, кольев и стрел так яростно. — Ты только закончил задание, да? Иди тоже отдохни, за этими двумя я присмотрю, — Медведь усмехнулся, обдавая запахом перегара, а затем перевел взгляд на тихих Ловкача и Соломона, которые, закончив с уборкой, теперь молча смотрели друг на друга. — Хотя, думаю, будет лучше, если и они пойдут к себе, — Медведь усмехнулся шире, качая головой. — Эй, вы двое! Лучше шуруйте в отведенные комнаты, иначе не побрезгую взять за шкирку и выкинуть на улицу, что б жизнь медом не казалась! Соломон лишь зло зыркнул на него, но ничего не сказал, скрываясь за второй дверью, ведущей в жилые помещения. Видимо, ему уже успели показать местонахождение всего оборудования и комнат. Хоть тратить лишнее время Абрахаму не придётся! Ловкач пару раз осоловело моргнул, прижимая ладони к груди, и тряхнул головой, сбрасывая с темных каштановых волос частички белого порошка. Его карие глаза блеснули от озорства, когда он, видимо, задумал очередную пакость, а в следующую секунду за Ловкачом уже закрывалась дверь, за которой скрылись Глава и Фиалка. — Надеюсь, он не станет опять переставлять склянки Фиалки. Помню, чем это закончилось в прошлый раз: пришлось два дня бегать по вонючим подземельям, выискивая вампиров и цедя по капле из клыков яд, чтобы смешать противоядие от неведомой херни, которую Фиалка случайно получила, смешав неверные баночки, — Медведь устало вздохнул, ковырнул корочку на свежей ране на предплечье и замолчал. — Да уж, тот забег я никогда не забуду, — Абрахам помнил бесконечную усталость, когда его ноги отваливались, а голова гудела от напряжения. Но потерять Ричмена, который и пал жертвой нового яда Фиалки, никто из них не мог. Не потому что они семья, а просто… они были единственными людьми друг для друга, которым не страшно показать открытую спину. О да, те сорок восемь часов в гонке со Смертью, чтобы узнать, кто быстрее: она, забравшее кое-что дорогое у Охотников, или же они, сумевшие в последний момент выхватить из объятий старой клячи человеческую жизнь. И пусть им пришлось зачистить почти шесть вампирьих гнёзд, чтобы собрать достаточное количество трупного яда для противоядия, никто не смел сдаться. Даже Ловкач, которому Ричмен никогда не нравился, вместе со всеми сжигал трупы, кромсал кожу и дробил своим жезлом головы. Конечно, Ричмена спасти удалось, после стольких-то усилий, но вот… Лицо его оказалось обезображено из-за едких паров яда. Теперь он был вынужден носить маску, скрывающую верхнюю половину лица, и даже глаза, всегда насмешливо блестевшие на таких вот собраниях, после того случая утратили свой блеск. Но он был жив, а чего ещё надо бойцу, который всю жизнь готов прожить в погоне за нечистью? Вот и Абрахам считал, что умереть от когтей или зубов вампира (хотя оказаться в опасной близости чужих клыков было ещё худшей участью, чем медленная смерть от трупного яда) — дар свыше, подвиг, который приведет их в Рай! Абрахам, не говоря ни слова, направился в сторону обычной деревянной двери, за которой ещё пять минут назад скрылся Соломон, этот странный Охотник, явно не видевший ни единого гнезда, который все ещё манил светлыми волосами и глазами, что могли соперничать с летней листвой.

***

Их первое дело проходит… Гладко, более или менее. Попрощавшись в Логове только с Ричменом, который не мог пойти куда-либо без своей напарницы, которая оставалась сторожить постель Главы, как верная собака, Абрахам повел Соломона за собой, почему-то посчитав, что объяснять ничего не нужно. Впрочем, Соломон и не спрашивал ничего, следуя за своим напарником куда-то во тьму. Он не интересовался, в какую глушь закинули Ловкача с Медведем, куда идут они или почему глаза Абрахама так напоминают ему о чем-то важном. Соломон казался безучастным, разглядывая серое небо, черные тучи и туман, мягким шлейфом ложащийся на дорогу. Абрахам же, в последний раз сверившись с картой, достал из внутреннего кармана плаща спички, поджёг одну и поднес к куску бумаги. Даже не оглядываясь для того, чтобы увидеть удивленный взгляд напарника, Абрахам объяснил: — Во-первых, лучше уничтожить улики до того, как мы наткнемся на кого-нибудь, чтобы не подвергать опасности наших информаторов. Во-вторых, запомни: мы напарники, почти что братья, так что ты должен понимать, что если один из нас совершит ошибку, второй будет платить за неё точно так же, как и совершивший ее, — все это Абрахам произнес на одном дыхании, наблюдая за горящей картой с какой-то странной улыбкой. Он не оглядывался не только из-за лени или нежелания смотреть на Соломона… Хотя возможно, что дело было как раз во втором. Просто с их первой встречи три дня назад Абрахам каждую ночь видел что-то… Непонятное, необъяснимое простыми словами. Днём Абрахам видел сломленного подростка, который из-за гнева принял решение истреблять вампиров. А ночами он видел звёзды в знакомых глазах напротив, не понимая, почему Соломон в этих снах зовёт его другим именем, которое тоже кажется знакомым. Не могло же быть такое, что он видел свою прошлую жизнь? Это невозможно… Абрахам, оглядываясь и видя на несколько километров вокруг только лес, уверенно пошел вдоль тропинки, чтобы через пару сотен шагов свернуть с протоптанного пути прямо в чащобу. Соломон даже тогда молчал, не спрашивая, какого черта его напарник ведёт их на смерть в пасте волков или медведей. Абрахам поразился на мгновение такой выдержке: он сам давно бы начал кричать, требуя ответа здесь и сейчас… Добираются они до места лишь спустя ещё пару часов. Огромный одноэтажный дом, почти особняк, выглядящий неуместно в темном, дремучем лесу среди диких кустов и деревьев, встречает их скрипом веток по стеклам и шелестом листьев. Дом кажется брошенным, отсутствие двери и кое-где битые стекла лишь подтверждают это, но Абрахам слишком хороший Охотник, чтобы купиться на этот дешёвый трюк. Иллюзия спадает сразу же, стоит ему зарядить стрелой арбалет и выстрелить в одно из «разбитых» окон. Раздается треск, и Абрахам кидает Соломону: — Держи оборону, — а затем Абрахам, не привыкший получать поддержку от союзников, ведь почти десять лет он работал один, бросается в бой. Вампиров немного, всего штук девять, Абрахам и один смог бы справиться с теми, раскидав двух или трёх в первые мгновения, получив преимущество от эффекта неожиданности. Но сегодня все даётся проще: Абрахам и сейчас двоих убивает четкими выстрелами в голову из двух арбалетов, которые идеально ложатся в ладони, как родные дети; но кое-что все же отличается: вместо того чтобы перезарядить арбалеты или выхватить короткий меч из каленого серебра, ещё двое вампиров падают замертво, не дойдя до него буквально десяти метров. Абрахам улыбается, даже не оглядываясь, когда понимает, что этот его напарник не так уж и глуп, пусть в обратном он никогда не убеждался. Но пока он думает, проходят секунды, за которые трое вампиров вместо того чтобы броситься на ближайшую жертву, обходят Абрахама по сторонам, направляясь к новичку. — Блять! — шипит Абрахам, кидая одну из бомб Ловкача в ближайшего вампира, со злостью наблюдая за тем, как она взрывается, чтобы выпустить в воздух… Залп белого порошка! — Этот сукин сын доиграется со своими приколами! — рычит Абрахам, чувствуя, как у него дёргается глаз от проделок этого ребенка, который всего на два года младше него. Но времени повозмущаться ещё нет: холодная осенняя трава, мокрая от дождя, мешает, обувь скользит и тонет в промокшей почве, втягивая в трясину. Абрахам оборачивается и стреляет из арбалета: вампир, один из двух уцелевших после встречи с Соломоном, рассыпается кучкой пепла раньше, чем успевает вонзиться клыками в открытую шею. — Теперь ты мне должен, малявка! Один-ноль! Соломон, не успевающий отразить атаку, занятый другим вампиром, кивает в знак благодарности, сразу же морщась от ереси, слетевшей с губ его напарника, и Абрахам замирает на секунду, залюбовавшись ореолом вокруг Соломона от солнца, которое подсвечивало бледную кожу и делало зелёные глаза колдовскими, манящими… Этой секунды хватает четырем оставшимся вампирам, чтобы налететь всем вместе. Но Абрахам не глуп, и пусть он не настолько силен, как Медведь, или не так быстр, как Ловкач, но у него было кое-что получше. У Абрахама был опыт и смекалка, которой даже богач Ричмен похвастаться не мог! — Что, хочешь куснуть? Прости, милый, но заниматься этим на улице я не собираюсь. Может, зайдём в дом? — от этой реплики, сказанной низким хриплым голосом, трое вампиров округлили глаза, но не остановились, а вот четвертый замер от удивления. Это не сделало ему чести: Абрахам, воспользовавшись этой заминкой, прыгнул на него, уходя от атаки трёх пар когтей, пронзая серебряным кинжалом голову, разгоняя пыль от себя в сторону остальных кровососов. — Мы убьем тебя! — прошипел один из вампиров, скаля клыки, но не делая больше опреметчивых попыток приблизиться. — Думаешь, ты первый, кто говорит это? — Абрахам осторожно начал доставать из сумки новенький кинжал, окропленный святой водой, впрочем, вообще не заинтересованный в разговоре. — Мы не боимся тебя, Ван Хельсинг! — второй вампир, такой же лощеный и с серой кожей, как и остальные его сородичи, прошипел, с гневом глядя в чужие голубые глаза. — Обидно, что вы знаете меня только под этим именем, — Абрахам улыбнулся, но в этой улыбке было лишь обещание скорейшей битвы, и даже вампиры, умершие один раз, не смели сделать первого шага в страхе под этим взглядом. — Сзади! — Абрахам все равно обернулся, даже зная, что это может стоить ему жизни. Просто голос Соломона, звучащий так жалобно и просяще… Абрахам осознал, как сильно ошибся, когда через миллисекунду понял, что Соломон никогда не закричал бы таким голосом. И даже картинки, мелькнувшие перед глазами, где этот же голос просит быть грубее, вставить жёстче и быстрее, не выбил из колеи так сильно, как осознание своей глупости. Впрочем, Абрахама не пришлось сильно расстраиваться из-за промыха: его реакция, не раз и не два спасавшая его жизнь, помогла и в этот раз. Кинжал был выставлен ровно за мгновение до того, как вампир, десятый, как оказалось, сам напоролся на серебро, хранившее святую воду. Взревевший от боли вампир попытался ускользнуть, но Абрахам оттеснил его вперёд, вонзая острие глубже в уже давно мертвую и остывшую плоть. Абрахам заметил, как Соломон поднял арбалет, целясь прямо в него, и сердце предтельски дрогнуло, будто бы Абрахаму было не плевать, когда именно и как закончится его жизнь. Разумеется, он планировал умереть после очередной схватки с вампиром, перед этим уничтожив всех до единого. Уж точно не от рук вроде как союзника, которого приняли в их ряды каких-то три дня назад! Вот знал Абрахам, что этот мальчишка доставит им проблем!.. Но всегда исправно работающее чутье на этот раз дало сбой: вместо того чтобы выстрелить в любую часть тела человека, который от абсолютно любой раны умрет за считанные часы или мгновения, Соломон нажал на курок… Один из вампиров, заметил Абрахам периферическим зрением, рассыпался в прах. Уничтожить двух оставшихся особого труда не составило. И как только ветер разнёс по ветру последнего кровососа, Соломон сказал: — Один-один, Вамбери, — его еле заметная в свете солнца улыбка, мелькнувшая на пухлых губах всего на секунду перед тем, как пропасть бесследно, поразила Абрахама настолько, что он даже забыл колкостью ответить на колкость. И он ни за какие деньги на свете не признает, что эта улыбка, которую он видел единожды за все это время от Соломона, ему приходила во снах. Может, только за медную монету.

***

Все оставшиеся дни ты был мрачен, хмур, общался только со мной, помогал Ловкачу, как мог, заменяя иногда на заданиях Фиалку, которая безутешной горлицей рыдала над могилой Главы, будто они в самом деле любили друг друга. Но Ричмену нужен был человек, который и ему помогал бы зарабатывать на жизнь; брать с собой постоянно то одного, то другого напарника ему наскучило уже на девятой миссии, когда Ловкач в третий раз подсунул вместо бомбы со святой водой гранату, наполненную уксусом. Ричмен долго уговаривал Фиалку перестать скорбеть по «этому старику, который наверняка успел перетрахать половину Ада», но получить что-то кроме удара по яйцам у него не вышло. Соломон не лез в эти странные отношения, понимая, наверное, как тяжело нам всем приходилось после смерти Наставника. На самом деле всерьез опечаленой из-за смерти Главы была одна лишь Фиалка. Но и ее грусть не продлилась больше трёх месяцев, в течение которых она заботливо поливала посаженные на могиле за храмом вблизи Логова розы. Ее грусть и отчаяние переросли в тоску, но ее она глушила миссиями с Ричменом. Она также снова с маниакальной страстью засела за расчеты, книги и эксперименты. У вампиров не осталось никаких шансов, когда Фиалка взяла в ученики Ловкача и его шутливые самодельные бомбы из потешных шуток превратились в смертельно опасное оружие. К сожалению, не только для вампиров. Однажды Медведь в одно из заданий замешкался, поскользнувшись на мокрой траве, встал, пошатываясь... не замечая, как успел активировать бомбу. Та взорвалась прямо у него в руках. Кисть и предплечье спасти не удалось. А так как поврежденной оказалась правай, ведущая рука, Медведь оказался бесполезен в том, в чем был лучше всех. Когда он молча, не прощаясь, ушел, никто из нас не сказал ни слова, и даже когда ещё через три месяца мы получили письмо, в котором нас просили приехать, как единственных близких людей, чтобы опознать труп и забрать завещанные деньги и активы, никто из нас не поехал. Медведь был не первым и уж точно не последним павшим в борьбе даже не с нечистью, а с самим собой. Мы жалели его и себя недолго, ведь Ричмен хотел богатства, Фиалка просиживала днями напролет в своем кабинете вместе с Ловкачом, а ты, Соломон… Ты был тих и до безобразия красив даже в убогом освещении подвала Логова, где мы согласились продолжать встречаться для совещаний. Я надышаться тобой, Соломон, не мог. Пусть тебе и было всего двадцать три, пусть семь лет разницы отделяли нас друг от друга, но я замечал, как ты хмуришься, стараясь сдержать усмешку, кусаешь губы в попытках не рассмеяться от моей шутки. Это освежало, давало силы продолжить бороться с тварями, что ночью превращались в монстров, днём писать стихи и сжигать их, чтобы, дай Бог, никто не прочёл. Мы сблизились с тобой, стали настоящей семьей, которой остальные Охотники не смогли стать. Но даже наши различия в характере, даже смешинки в твоих глазах, в которых я был готов утопиться с горя и радости, не меняли того факта, что в душе твоей горела решимость. Решимость пострашнее и яростнее моей. Если я за десять лет битвы с вампирами почти плюнул на мечту уничтожить их всех, избавить мир от заразы, помня перекошенное ужасом лицо сестры, когда ее растерзали прямо на моих глазах, слезы матери, оплакивающей родное дитя… Соломон, ты же был молод, амбициозен и смел. И даже спустя ещё пару лет после смерти Медведя следовал ты по запутанному пути вампирских кланов, как ищейка, поймавшая след. О, как ты уничтожал врагов! Какими плавными и отточенными с каждым годом становились твои движения! Я налюбоваться не мог. Да, даже после трёх с половиной лет постоянного нахождения рядом ты стал потихоньку открывать мне свое сердце. Медленно, но верно твоя улыбка становилась все шире, а глаза из болотной трясины стали напоминать зелёный хрусталь и изумруды. Все чаще и чаще ты первым тянулся ко мне в попытках почувствовать тепло, клал голову мне на плечо, обнимал после тяжёлой битвы, разрешал трогать свои волосы и даже целовать в мокрый лоб во время простуды. Я замечал твои лёгкие улыбки, что с каждым разом, с каждой произнесенной мной шуткой становилась все ярче и светлее. Я помнил все моменты, когда ты помогал Ловкачу с мелкой работой или с покупкой нужных материалов. Мой добрый, милый Соломон… И в один момент я понял: какая цель, мечта, зачем они нужны, если рядом со мной будешь ты? Моя ненависть к вампирам не угасла, она просто начала тлеть, как дерево в костре пылает, поднимаясь до небес, чтобы потом почти затухнуть в зале́. Твоя же отчаянная ненависть грозилась выйти тебе боком. И я уж хотел было поговорить с тобой, узнать, почему же ты так жадно ищешь вампиров, уничтожая тех без капли сожаления, которое уже потихоньку не давало мне отнимать чужие жизни. Но просить мне не пришлось. Ты сам рассказал о чудовищной резне, которую совершили вампиры, сперва поиздевавшись над твоими сестрами, а затем выпив их кровь, заставляя смотреть друг на друга. В тот момент моя ярость снова заставила угли в костре запылать, ведь ты плакал, не сдерживаясь, и не мог я оставить тебя таким слабым, ничтожным, раскрытым, почти что голым передо мной. Твои слезы… Я не мог смотреть на них, но и взгляда оторвать от твоей честной реакции я не мог. И после всего этого, после истерики и слез, ты взял и… Поцеловал меня? Ударил в самое сердце, на поражение, и у меня не нашлось других слов кроме как «Я уничтожу любого, на кого ты покажешь пальцем», которое означало «я тебя люблю». Ты поделился со мной своим светом, хоть твоя душа и была темнее даже подвала, где мы собирались все вместе. И даже смерть Фиалки после особо неудачного эксперимента, окончишегося взрывом, не смогла пошатнуть нашу любовь или загасить свет, что мы создали вместе. А потом с перерывом в две недели сны, про которые я и забыл, проводя ночи в твоей постели, начались снова. Они все ещё казались глупостью и бредом, пока во время напряжённой битвы эти же вроде как сны не замелькалаи со страшной скоростью, все разом, рисуя полноценную картину: его лицо перекошенное от удовольствия, стоны и крики, хриплое «Князь» на самое ухо… Война, свадьба, дурацкое обещание, клятва, что я никогда не начну искать его ради помощи, нарушение этой самой клятвы… И яд, горький и противный, но из его рук похожий на сладкий сидр и медовуху, опьяняющий не хуже водки и настоек. Именно тогда я понял: это не просто сны, а моя прошлая жизнь. Я вспомнил ее, проведенную с тобой. И смерть я тоже помню, моя любовь, и я счастлив просто знать, что принял яд из твоих рук. О, как же счастливы мы были! Даже узнав, что Ричмен взял заказ не по силам, даже когда мы обнаружили его труп без маски, скрывающей обезображенное ожогами лицо, даже когда Ловкач пошел по стопам Фиалки и, смешав не те ингредиенты, задохнулся от удушающего газа… Даже после смертей таких сильных Охотников мы не теряли надежду. Ведь мы были вместе, и это означало, что мы не пропадем. Ты же говорил, что это означало, что вампирам не скрыться от двух лучших Охотников планеты. Может, мы были лучшими, потому что все остальные умерли? Ты на подобное только смеялся и говорил, что любишь меня, даже если я веду себя как последний идиот. Я тоже улыбался и шептал: «твой идиот». Ты никогда этого не отрицал. И как мне бесконечно жаль, что все произошло именно так!.. Тот день не сильно отличался от предыдущих: ты все ещё лежал в постели, укутанный по самый нос одеялом, солнечные лучи лезли в глаза, мешая отдаться сладостному сну с концами; я любовался бликами в твоих волосах, с громко колотящимся от мерзкого предчувствия страха сердцем вспоминая ту, прошлую жизнь, когда я, не раздумывая лишней секунды, будил тебя, чтобы потешить свое самолюбие, по-другому и не скажешь. Я был правителем, повелевал людскими душами, как пожелал. Управлял каждым своим верным подданным, как марионеткой, дёргал за ниточки, заставляя их ноги и руки двигаться так, как того пожелаю я. Но сейчас, в жизни, которая была абсолютно другой, я не мог поступить с тобой так. Ты безмятежно спал, хотя глаза за плотно закрытыми веками бегали из стороны в сторону, будто ты видел эпичный, красочный сон, где нужно было успевать следить за каждой мелкой деталью, чтобы отпечатать эти моменты в памяти и вспоминать их время от времени. Могло ли быть такое, что ты тоже видел свое прошлое? Или, лучше сказать, наше прошлое? Мог ли ты… Тоже вспомнить те счастливые моменты, где мы были вместе, где я смотрел на тебя влюблёнными глазами, полными слепого обожания, а ты приподносил самого себя на блюдечке с золотой каёмочкой? Или ты видел, как я нарушаю обещания, данные под покровом ночи и при свете дня? Как я, безоговорочно доверяя, принимаю из рук твоих чашу, наполненную ядом? А может, в своем сне ты просто помогаешь Фиалке и Ловкачу создавать новое противоядие от болезни, захватившей целую деревню. Когда время близилось к одиннадцати дня, я все же решил принять меры: улыбка не покидала моих губ, даже когда я убрал пряди, которые лезли тебе в глаза, и мягко провел пальцем по твоей щеке, призывая встать. Ты лишь промычал нечто нечленораздельное и зарылся носом в одеяло, не замечая, как оно поднимается выше, повинуясь твоим рукам, оголяя ноги. — Просыпайся, любовь моя. Мы уже должны быть на полпути к месту заказа, — я улыбнулся шире, когда послышалось твое недовольное мычание и когда твои попытки натянуть одеяло на голову, скрываясь полностью от надоедливого голоса, закончились тем, что твои длинные ноги оказались незащищённым в довольно холодной комнате. Скорее всего, все же встать тебя вынудила как раз таки эта прохлада, сковывающая ноги неприятной ломотой, иголками вонзающаяся в незащищённую кожу. Нам потребовалось всего десять минут, чтобы, убедившись в полной боеготовности, поспешить к месту, где начали гнездиться вампиры сразу из нескольких разных кланов. Это было удивительным явлением, ведь вампиры ненавидели себе подобных даже больше, чем они презирали людей, и сильнее, чем боялись Охотников. И факт, что новообращённые, которых становилось все больше и больше, стекали туда наравне с древними родами, изгоями и одиночками, казался поразительным. Почему такие разные по своей идеологии вампиры решили объединиться? Чтобы истребить Охотников, которые столько десятилетий вылавливали их по одиночке, маленькими кланами? Ха, осознать, что Охотники сами превратились в жертв в момент, когда их было меньше всего, было немного больно. Почему эти твари не могли собраться в кучу, когда их уничтожить можно будет одним наскоком, пару лет назад, когда хотя бы часть их Гильдии была в сборе… Сейчас остались только я и ты, моя любовь. Но и этого должно было хватить, верно? Мы были самыми ловкими, сильными Охотниками среди всех, особенно после того, как Ричмен, Медведь, Ловкач, Фиалка и Глава мирно спали в земле, наверняка в гробу переворачиваясь пару раз от злости. Ха, если бы хоть кто-то из них узнал, сколько раз мы врывались без подстраховки внутрь мрачных залов! И стоило нам обнаружить первую засаду и расправиться с десятком молодых вампиров, которым и пятидесяти лет не было, я понял, что за чувство терзало мое сердце утром, когда солнце так ласково игралось с твоими волосами, а глаза твои горели зелёным пламенем. Этим чувством был страх. Страх потерять то, что было мне дорого не только в этой жизни, где ты первым поцеловал меня и назвал ласково «Абрам», но и тогда, три столетия назад во время войн и обыденных дней, когда бесконечные поля колосьев щекотали щёки, а моря из степей поражали взор. И потерять тебя в гуще сражения, не успеть прийти на выручку? Я не мог допустить этого. Поэтому я и защитил тебя, подставился без раздумий под клыки, чувствуя, как боль пронзает шею, а по губам течет багровая кровь. Я видел, что в том слабо освещённом храме, где проходили собрания, где строились коварные планы, оставалось не более трёх вампиров, если не считать пепел и тех, кто сбежал. Я знал, что ты справишься без меня. Но почему в твоих глазах, зелёных, как драгоценные камни, я видел только страх и безумство? Ох, я и забыть успел, что ты любил меня так же сильно, как и я тебя, если не сильнее. Перед тем, как потерять сознание, утонуть в горькой тьме, я в очередной раз за две жизни подумал, что даже если умереть ради тебя (и из-за тебя)… Твоя жизнь и улыбка стоят того!

***

— Ты ведь любишь меня? — Абрахам почти скулил, с ненавистью смотря на то, как глубокая рана на запястье затягивается со стремительной скоростью, не успело пройти и минуты. — Конечно, — было видно, что Соломон не отходил от постели любовника ни на мгновение, даже спать умудряясь на полу, бросив туда пару подушек и одеяло. Абрахам смеётся, чувствуя, как вместо страха появляется отвращение. Но не к Соломону, чья кровь пахла так сладко, что хотелось вгрызться, как зверь, в шею, лакать и лизать рану, разрывая плоть. Абрахам сглотнул, чувствуя, как клыки удлиняются за губами. Он чувствовал отвращение к себе и только к себе. К тому, кем он стал. — Тогда просто убей меня! Такие монстры не заслуживают жизни! — Абрахам помнил, как сильно его Соломон ненавидел вампиров, как четко и без сожалений, присущей Абрахаму, убивал каждого, кто выдавал свою истинную сущность. — Но я не могу, — этот ответ поразил гораздо сильнее, чем выстрел или удавка, вымоченная в аконите, которая была бы способна продлить его мучения на несколько часов. — Что? — Не переживай, вместе мы справимся! Я достану тебе кровь, какую захочешь, только, пожалуйста, не бросай меня, ладно? — видеть слезы единственного человека, которому Абрахам никогда не смог бы причинить боль, даже оголодав от сладкого запаха металла, было невозможно. — Я… Ты разве не ненавидишь меня? Из-за того, что я стал вампиром? — Абрахам не мог плакать. Его слезы высохли в тот момент, когда сердце перестало биться, когда дыхание стало безжизненным и блеклым. И если он пиздец как хочет тоже проронить хотя бы одну жалкую солёную каплю, теперь он не сможет этого сделать уже никогда. — Я никогда не смогу возненавидеть тебя, мой дорогой Абрам. Позволь мне самому сделать этот выбор. Хотя тебя уже никто не спрашивает, потому что свой выбор я сделал в тот момент, когда увидел у тебя вампирские клыки. И первое, о чем я подумал, было не «нужно убить очередное вампирской отродье», а «слава богу, он жив». Я ни за что не смогу убить тебя, — Соломон говорил сквозь слезы, и именно эта открытая слабость подарила надежду им обоим. Надежду на то, что вместе они справятся со всем. И кто бы мог подумать, что Соломон, бывший сыном графа Фербе, звавшийся в детстве «Николай», перестанет заниматься убийством разной нечисти просто для того, чтобы… Побыть с каким-то вампиром последние отведенные годы? Жаль, что его время было ограничено, в отличие от вампиров, получивших бессмертие за цену чужой крови. Он не мог жить сотни лет, пусть и надеялся на лучшее. Пусть и говорил, что этого будет достаточно... Старость не испортила любимые Абрахамом черты, морщины и складки на некогда стройном теле все ещё были любимы и желанны. Абрахам думал, что вместе с Соломоном сможет провести всю жизнь, все бессмертие. Оставалось только укусить, влить свою неживую дурнопахнущую кровь в раскрытый рот, сделать их обоих свободными от оков старости и смерти… Соломон стать вампиром отказался наотрез. Несмотря на уговоры, мольбы и слезы, которые Абрахам мог бы пролить много раз за те десятилетия, что провели они вместе без охоты за нечистью, Соломон оказался непреклонен. — Я люблю тебя больше жизни, но самому стать вампиром мне не позволит гордость. Моей целью было отомстить за родителей, сестер и братьев, которых принесли как дар повелителю клана «Черного Клена». Столько лет я выслеживал их, искал следы! И нашел ведь. То дело, после которого тебя обратили… Все клёны были там. Но некоторым самым влиятельным удалось сбежать снова! И если бы я своими руками мог совершить свою месть… Но теперь это невозможно. Я чувствую, как старость забирает последние силы, и даже встать с кровати мне кажется невообразимо трудным. Прости мою жадность, моя темная звёздочка, но я умру человеком, — это были последние слова Соломона, Николая, перед тем, как он закрыл глаза. И больше не открывал. И именно тогда, в момент, когда он все потерял (потому что Соломон был его всем), Абрахам дал клятву и проговорил ее вслух на могиле своей единственной любви: — Если ты так жаждал мести, что ж, единственное, что я могу сделать для тебя, — свершить ее, уничтожить ублюдков, которые посмели стать жертвой твоей ненависти. Абрахам выполнил обещание всего за неполные семь лет. Долгих восемьдесят четыре месяца в порыве гнева, печали и ненависти к самому себе потратил он на то, чтобы отыскать семейное гнездо клана «Черного Клена», чтобы ворваться, не раздумывая лишней секунды, и потратить всего час на истребление каждого из этой прогнившей семейки. О, Абрахам жалел, что не заставил этих ублюдков мучиться так же, как они мучили Соломона и его родных. Этим сыновьям и дочерям дьявола следовало бы благодарить его за милосердие и несдерживаемую ярость, которая толкала его вперёд, вонзать когти глубже в череп, не обращая внимания на собственные раны и пар, исходящий от кожи в местах, где его касалось серебро и святая вода. Но в один момент противники перестали нападать, а солнечный свет заменил собой ночную мглу. Абрахам замер на долгое мгновение, наблюдая через узкое окошко, как огромное жёлтое солнце освещает убранство заброшенной церкви, в которой Абрахам завершил свою последнюю миссию. Раны теперь ощущались отчётливо, но даже нестерпимая боль в местах, где его рвали на части свои вроде как сородичи, не сравнилась с болью от осознания, что то единственное, что держало Абрахама на плаву в течение этих безумно долгих лет, исчезло, утекло сквозь пальцы, как жизнь Соломона когда-то. Но в радостный солнечный день это было неважно. Абрахам чувствовал, как потихоньку его тело начало разрушаться, стоило солнечным лучам добраться до его стоп. Этих ран так много, и Абрахам хрипло натуженно смеётся — он умрет, но это не страшно! Ведь это означает, что он совсем скоро встретится с любовью всех своих жизней ещё раз! Ещё раз им предстоит без памяти влюбиться друг в друга, не понимая, как они не встретились раньше! — И даже ждать столетия не пришлось, — раздается ещё более хриплый смех, видимо, из-за обилия черной мертвой крови в горле. Ох, ему в самом деле так повезло, не правда ли? Когда солнце полностью осветило землю, в старой разрушенной церквушке, откуда ночью доносились крики боли и ужаса, осталась только огромная куча пепла и перстень, на внутренней стороне которого было выгравировано: «тому, кто заменил мне весь мир. С любовью, Фербе Н.»

***

Время, проведенное с тобой, моя любовь, было лучшим в моей жизни. И пусть моей мечтой было истребить мир от нечисти, я не смею признаться, что ещё я мечтал о твоих губах, целующих мои, чтобы скрепить наши жизни узами брака. Как жаль, что первую мечту мне удалось осуществить, а вот о второй я мог только молча думать, вздыхая в темноте мрачных дворцов.

От мира без тебя Холодом, мраком веет. Скажи, пожалуйста, дорогой, Откуда в голове твоей сомненья? Неужто в меня ты не веришь? Не веришь в любовь чистейшую мою? Как тогда тебя уберегу, Если не даёшь вручать тебе кометы? Без тебя этот мир — люди и тени. А в темноте мне дорогу не найти. Как мне дальше идти, Если ты бросил, и шагу не ступив? Ты идёшь вперёд, а я во тьме остался, Одиночество грозит вены вскрыть, И если когда-нибудь встретимся снова, Не бойся, ты будешь жить.

***

После того памятного кивка, выражающего согласие на сдачу экзамена по истории, Антона отпустили домой. Долго уговаривать Арсения не пришлось. Он сказал только что-то про то, что ближе к вечеру ждёт друга и что Антон ему совсем не помешал своим присутствием в этой темной, пустой квартире. В момент, когда Арсений тянул драматично гласные, томным взглядом стреляя куда-то в темный угол, куда успел из приоткрытого окна упасть пока ещё зелёный листочек с улицы, Антон понял, что в его преподавателе истории пропадает такой талант… Может, именно поэтому он, не прощаясь, быстро схватил свой рюкзак и поспешил домой. На улице он с удивлением обнаружил, что район в самом деле знакомый, то есть реально его. И до дома он добрался за какие-то не пятнадцать, как обещал Арсений, а за десять минут. И там-то, дома то есть, он и понял, что все… В смысле, что все очень плохо. Потому что он, как и все здравомыслящие выпускники, просмотрел первый вариант ЕГЭ профилирующего предмета всего за девять месяцев до самого экзамена. И это было… Жутко в какой-то мере: все эти даты и числа, письменные вопросы, оценка действий каких-либо правителей и других личностей, описание боёв, карты, картинки с какими-то непонятными, кажущимися абсолютно одинаковыми строениями, памятниками, соборами и дворцами… Антон именно в момент поедания того самого бутерброда, колбаса на котором чуть заветрилась из-за постоянно открытого окна в спальне, а хлеб успел из состояния «съешь ещё этих мягких французских булок» дойти до «с чаем этот сухарь вообще заебись», понял одно: очень зря он согласился на это сомнительное мероприятие. Он, да со своей памятью? Проще застрелиться. Это прозвучало вполне здраво, особенно с учётом того небольшого факта, что Антон любил врать самому себе. — Это я в состоянии аффекта кивнул, — пробормотал Антон самому себе под нос, округлившимися от ужаса глазами просматривая весь тот ужас, который ему придется учить с нуля… И вот что это такое? «Укажите хронологический порядок битв» или «Выберите из списка архитектурные памятники, созданные в XIX веке»… — Ну, допустим на 50 баллов я напишу кое-как. А это уже немало! — Антон никогда не был пессимистом, но видя все эти задания… Он понимал одно: не «выбиться ему в люди», чего так хотела мама… Мда, но плохие мысли можно отогнать, заменив их на новые, желательно, конечно, радостные! И Антон знал только один способ сделать это, забив на домашку только на этот раз: — Димка, го на ночёвку ко мне, — Антон уже прижимал к уху свой не особо новенький телефон, повидавший многое, но не имеющий ни единой царапинки то ли по причине удачи самого Антона (точно нет), то ли из-за защитного стекла. — Бля, братан, я только и ждал, когда ты предложишь, — Дима, как его лучший друг, сразу же поддержал эту идею. А узнав, что родители Антона сегодня уезжают на дачу, чуть трусы не снял от радости. Ну, точнее, он так сказал Антону, сбросив звонок до того, как Антон успел добавить к этому замечанию что-то язвительное и наверняка не по теме. В общем, пришлось недо-шутку про «лучше бы проститутку снял, а не трусы» отправлять сообщением в телеграмм, а не произносить вслух. Прочитав все то, что думает о нем Дима («бля, почему это так смешно, если это пиздец тупо?» и «почему мой лучший друг такой идиот?»), Антон усмехнулся и закрыл вкладку с вариантами ЕГЭ нахуй, от греха подальше, то есть. Затем он, как гостеприимный хозяин, убрал со стола чашку, отнес на кухню, бросил в раковину к таким же немытым грязным кружкам, оставил, как есть, и пошел обратно в комнату, чтобы стряхнуть крошки от хлеба на пол. Миссия «и так сойдёт», кхем, «уборка» успешно выполнена! На этой радостной ноте Антон включил свой ноутбук и нажал два раза на иконку браузера, чтобы выбрать какой-нибудь фильм или шоу до того, как придёт Дима. Он не успел ни выбрать, ни нажать, потому что ему на телефон, забавно пиликнув, пришло сообщение. И если бы это был Дима или родители, Антон не удивился бы, но… Все дело было как раз таки в этом «но», потому что на них у Антона стоял другой рингтон, чтобы не вскакивать с постели каждый раз, когда звонят банк или реклама. Так вот, Антону написал не Дима и не родители, и даже не мошенники в вотсапе, из-за которых Антон один раз уже потерял почти восемнадцать тысяч. Ему написал Павел Алексеевич, их классрук… И содержание этого сообщения Антону ну вот вообще не понравилось в первых же строк: 16:46, Классный:) «Антошенька!!! Мне тут птичка на хвосте принесла, что ты определился с одним профильным предметом! Я тааак рад, что ты наконец созрел! После стольких лет, но все же… Арсений Сергеевич предупредил меня, поэтому не волнуйся по поводу часов для подготовки, заниматься историей вы будете не только на уроках, что с вашим классом проводятся два раза в неделю, но и дополнительно ещё три часа! Два раза в специально отведенное для подготовки время, а ещё один час после уроков в пятницу! Арсений Сергеевич будет держать меня в курсе твоих успехов, так что не переживай!» Это огромное сообщение очень смутило Антона, но следом пришло ещё одно: 16.49, Классный:) «О, и поторопись с выбором второго дополнительного предмета! Ты должен определиться до конца недели! Удачи)» — Всегда было интересно, как я умру: самоубийство, меня собьёт машина, неизлечимая болезнь, мама, пришедшая с собрания, где ей наплели всякой чуши, или же просроченный сырок. А все оказалось ещё хуже — я умру, готовясь к экзамену по предмету, который я нахуй не знаю, или же из-за Павла Алексеевича, который меня просто убьет, если до конца недели не получит инфу про мой второй предмет, — Антон грустно уставился в пространство, не замечая, как экран сперва становится темнее, а потом и вовсе потухает, чтобы в следующую секунду опять ожить из-за нового прешедшего сообщения: 16:53, Классный:) «О, и не забудь сделать домашку по литературе, ты ведь помнишь про сочинение на тему «как я провел лето»? У тебя вся ночь впереди, так что вперёд, в бой!» В конце было ещё очень много смайликов, и Антон улыбнулся, чтобы в следующую секунду замереть от осознания… — Где моя тетрадь по литре?.. — Антон встал, кинув телефон на кровать не глядя, и начал по очереди открывать все раскрываемые ящики. В первом обнаружились задания олимпиад, которые он писал каждый год без шанса пройти дальше, во втором какие-то фантики и подарки от девочек на 23 февраля, в третьем, предпоследнем, учебники по английскому, которые выбросить не позволяла мама, пользуясь принципом «может, пригодится». В последнем же, где и должны были находиться тетради по алгебре и геометрии, русскому, литературе и одна тетрадка для всех остальных предметов, он нашел только по русскому и алгебре. Где он мог посеять остальные три, Антон не знал. Но догадывался. Он схватил телефон с кровати, смахнул влево сообщения из сообществ телеграмма и немногих интернет друзей из ролки, и набрал маму. Она ответила не сразу, видимо, разбирая вещи на даче. — Антоша? — ее голос был немного уставшим, но Антон не обратил на это внимания: — Мам, можешь, пожалуйста, посмотреть кое-что в моей комнате? Я случайно не оставил там тетради свои? — Антон услышал на другом конце провода усталый вздох, а затем скрип деревянных досок, когда его мама начала подниматься по лестнице. Этот бесячий скрип Антон ни с чем не мог перепутать. Через ещё минуту вздохов, шуршания бумагой и напряжённого молчания Антон наконец услышал радостное: — Да, они здесь! А что, эти тетради нужны тебе? — мама Антона не особо разбиралась в предметах сына, доверяя Антону обращаться со своими вещами, как он пожелает. И вот к чему это привело: Антон по своей наивности и чрезмерной забывчивости забыл нужные тетради на даче! Ну как так можно, вы мне скажите?! Ехать на дачу не было ни сил, ни, что самое важное, времени и желания. Потому что тащиться за тридевять земель только ради сочинения?! Да Антон хоть сто штук за вечер напишет! Разумеется, он немного преувеличивал, впрочем, как и всегда, но знать об этом его маме было необязательно. Он по-быстрому скатает что-нибудь из интернета. А если Павел Алексеевич не примет, скажет, что исправит к следующему уроку. Если его родители приедут обратно до этого дня… Расписание Антон видел один раз и то мельком, поэтому не был уверен, что литературу им не поставили через день или вообще каждый день, чтобы не дать им расслабиться. — Не, мам, они не очень нужны, но лучше привези их обратно, хорошо? На всякий случай, — до Антона опять донёсся тихий шелест страниц и согласное мычание. — Ладно, не буду вас отвлекать! Отдохни хорошенько! С этими словами Антон бросил трубку, с наслаждением откидываясь на спинку стула. Что ж, придет Дима, и он тоже сможет отдохнуть на славу! Они поиграют, поделают дейлики в играх, получат свои заслуженные бонусы за вход в игру, включат фильмец и наедятся вредных вкусняшек до отвала. Это ли не Рай? Но стоило ему вспомнить те сообщения от Павла Алексеевича… Его сердце дрогнуло от ужаса и дурного предчувствия. Он ведь совсем скоро станет совершеннолетним, пойдет в институт или на работу, а для этого ему придется сдать… Историю? Это было зловеще, Антон не знал, что думать по этому поводу, кроме страха перед будущим не чувствуя ничего стоящего. Так Антон и понял: ему пришел безоговорочный, скорый конец. Потому что как сдать ему эту парашу, начав слушать преподавателя только сейчас, всего за девять месяцев до экзамена или даже меньше, Антон не знал. Жаль только, что даже в том, что он начнет в самом деле слушать и учить, Антон уверен не был.