Туда сюда обратно

Антон не смог проснуться сам. Даже чувствуя, что что-то не так, что он сидит в слишком неестественной позе даже для него, он не мог проснуться. Все тело будто налилось свинцом, не давая пошевелить и пальцем. Даже веки подниматься не хотели. То ли из-за бессонной ночи, то ли по причине слишком уж большого количества пиздеца за один день, но Антон не мог заставить себя потянуться, мягко прогибаясь в спине и чувствуя, как хрустит каждый позвонок и как мышцы отдаются ноющей приятной болью, встать со своего места, где бы оно ни находилось, и просто… Сказать «привет» ещё одному безрадостному утру? Улыбнуться, будто ничего не происходит? Отмахнуться в очередной раз от своих же проблем при разговоре с родителями? Остаться наедине с тараканами, что пожирают радостные мысли, как изысканное лакомство? О, Антон пока не был готов ко всему этому. Он не сможет натянуть на уставшее лицо маску радости и пофигизма, только не сейчас, не после того, как самый добрый и понимающий учитель просто не поверил ему, сказал те самые слова… О, Антону нужно просто поспать ещё немного. Набраться сил ещё чуть-чуть, чтобы после всё-таки суметь признать реальность и жить дальше. Улыбаться и шутить, как ни в чем не бывало. Но для того, чтобы надеть личину шута и клоуна, ему нужно было ещё немного вздремнуть. А потом он сможет пойти к Диме, пошутить про его загруженность на учебе, зайти, может, в магазин и купить пива по акции и сигарет. Они посмотрят дурацкое смешное шоу на Ютубе или же поиграют в приставку. Антон тогда наконец-то избавится от этого тонкого голоса в своей голове, который шепчет о долгах по учебе, об оценках и поступлении, о снах, что мучают похуже хорроров и страшилок из криминальных сводок, сумеет хоть ненадолго сбежать из той реальности, где он обычный ученик гимназии, которому впору взяться за голову и начать готовиться к выпускным экзаменам. О, Антон хотя бы на один вечер хотел перестать забивать себе голову числами, словами и их значениями, скелетами сочинений по двум языкам и интегралами. В общем и целом, Антон просто не мог проснуться. Да, он ощущал себя живым, прекрасно понимал, что все происходящее — сон, который он и не вспомнит поутру… Но разве засыпал он ночью? Разве приходил он домой после… После того самого дня, события которого Антон так не хотел вспоминать? Возможно, его мозг оказывал ему услугу, постепенно забывая обо всех плохих действиях, что произошли за сегодня. С другой же стороны… Ох, не могло же это означать, что Антон настолько пристрастился к своему собственному созданному внутри миру, чтобы начать буквально забывать события, произошедшие за день? Мог ли Антон настолько ненавидеть мир вокруг, чтобы начать заботиться только о своих собственных мыслях и чувствах, не беспокоясь ни о чем другом? О нет, Антон не мог забыть Диму, родителей, Иру, Илону Сергеевну, и ещё сотни имён, которые были не настолько уж и важны. Антон просто не мог!.. Он раскрыл в неверии глаза, смотря на чей-то чужой потолок, так отличавшийся от его темного, с уже вырученными наизусть трещинками на лепнине, что Антон сразу же понял: он не у себя дома. — Где я, черт возьми? — Антон говорил шепотом или, лучше сказать, он даже не пытался издать хоть какой-то мало-мальски тихий звук. Если его похитили, то лучше не напоминать о своем существовании, верно? А потом на Антона обрушились воспоминания сегодняшнего дня, все слова, упрёки и недоверие от тех людей, от кого предательства Антон никак не ожидал. О, он стопроцентно завтра же забудет об этом отвращении и ненависти, сотрёт ее чистыми мазками новых событий, простит и поймет, как делал это всегда, и снова будет улыбаться Ире и смеяться с ехидных и метких, как выстрел Дантеса на дуэли, замечаний своего преподавателя по русскому, потому что обижаться долго Антон не умел. Но прямо сейчас, чувствуя в горле едкий привкус сигаретного дыма, хотя он за сегодняшний день не выкурил ни одной сигареты? Чувствуя, как тошнота от ненависти, граничащей с отвращением, подступает ко рту и губам? О, Антон мог только ещё раз закрыть глаза, смаргивая непрошенные слезы. Он должен ещё немного поспать, как только доберется домой. Именно эта мысль, граничащая с паникой наравне с верой и надеждой, вернула его в настоящее, где Антон лежал на чужой постели, под толстым теплым одеялом, в незнакомой комнате в незнакомом доме. Но ответ и на эти невысказанные вопросы Антон смог найти, пусть они и пугали до дрожи: он находился у Арсения… Ох, ему нужно будет посмотреть в свою тетрадь, где он записывал данные преподавателя на первом уроке, чтобы вспомнить его отчество. Так вот, квартира Арсения была уютной. Темноватой, да, но и сам Антон частенько любил не включать свет, чтобы насладиться сном или же воспринять какой-то ужастик максимально информативно. Но что было самым странным во всей этой ситуации, помимо явно уставшего Антона в кровати его собственного преподавателя истории? О, весь сюр заключался даже не в том, что все это выглядело, как начало дешёвого глупого фанфика на сайте с рейтингом «18+», а именно в наличии Антона здесь, в чужой квартире. Потому что Антон, пусть и не сразу и не с первой попытки, но смог ясно и кристально чисто вспомнить, как называл свой адрес, чтобы Арсений отвёз его домой. Так почему вместо того, чтобы сидеть спокойно на кухне, доедая, наконец, тот несчастный бутерброд с нежной розовой колбаской, он лежит на каких-то странно мягких простынях, пахнущих сладким гелем для душа? Почему Арсений просто не разбудил его? Почему он доехал до дома Антона (вполне возможно, что и этого Арсений не сделал, но…), а потом развернулся, чтобы поехать к себе? Почему он дотащил Антона не только до подъезда, но и до самой квартиры, а не бросил на улице? Не мог же он быть настолько безрассудно добрым, верно? Вспоминая их первый проведенный урок первого сентября, Антон с тяжёлым вздохом понимает: да, мог. Ведь Арсений, чье отчество почему-то так и не наровит вспомниться, в тот день помог какому-то школьнику дойти до выхода, где его ждали родители, после особо яростной игры в футбол на уроке физкультуры. Антон ненавидел все эти разминки и игры, особенно на улице и особенно осенью, когда куртки мешались, а без них было слишком холодно. Когда холодный воздух проникал под тонкую футболку, а запах сигарет неприятно щекотал чувствительный из-за осенней пыли нос. Антон помнил, как цепко Арсений вцепился в плечо мальчика, не давая тому упасть, как прижимал к себе, будто собственного ребенка, которому была необходима поддержка и забота. Вполне возможно, Антон точно так же, как и Арсений, заботился бы о своем ребенке. Нежно укрывал бы от всех опасностей, не давая споткнуться и полететь вниз, навстречу неизвестности и… О, но разве этого хотел не внутренний ребенок самого Антона? Парень фыркнул и решил все же подняться. Не мог же он вечно лежать в этой теплой постели, где приятно пахло сиренью (Антон в самом деле вспомнил этот запах) и где было настолько уютно, что последние силы ушли на то, чтобы свесить одну ногу с постели. Антон сперва сел, охая от резкой смены положения. Голова закружилась моментально, стоило крови прилить к ней резко и без предупреждения. Антон прикрыл глаза ровно на три секунды, а потом поставил ноги на пол, помогая удержаться с помощью руки, сжимающей крепко матрас с одеялом. Ему потребовалось ещё около пяти секунд, чтобы привести дыхание в порядок. Он чувствовал себя, будто выбухал минимум бутылку водки перед тем, как заснуть, но насколько Антон помнил, единственное, что он мог выпить за этот день, — свои собственные слезы и воду, которую он таскал в школу в огромной почти литровой бутылке. Антон всё-таки смог встать, лишь слегка пошатываясь. Он чувствовал себя разбитым и ненужным, будто бы проплакал все то время, что спал, и будто бы он видел в своем сне нечто, что лишь подогревало его слезы и подпитывало монстра, которого он прятал под масками и яркими дешёвыми перьями. Неожиданно до парня донёсся тихий, но легко уловимый в оглушающей тишине комнаты звук. Хм, он напоминал о доме, о суете во время праздника или моменте перед приходом гостей, когда мама ругается, моет стаканы с неуловимыми разводами, просит отца расправить стол, а тебя разложить приборы. В общем, Антон уловил шум открытого крана с водой и стук стаканов друг о друга. Но не то чтобы он слишком погрузился в ностальгию, понятно? Антон несмело двинулся вперёд, немного опасаясь ходить по незнакомому, возможно даже, недружелюбному из-за теней и недельной пыли, висевшей все ещё в воздухе, дому. Ждало ли его спасение здесь, в квартире своего преподавателя истории, на которой Антон был всего единожды? Ох, разве он не учился всего второй чертов день? Не слишком ли яркое начало последнего года в школе? Расставание с девушкой, нагоняй от единственного учителя в школе, помимо Павла Алексеевича, который был рад ему? Который не разочаровался? И теперь в копилку под названием «почему этот год худший» можно добавить ещё один пункт: пробуждение в доме учителя! Антону не дали долго подумать над этим: стоило ему ещё раз недобро помянуть бутерброд, оставшийся на столе в его комнате, под оглушающее рычание желудка, как дверь распахнулась. Голубые глаза Арсения, чье отчество прямо-таки вылетело из головы, не желая вспоминаться, расширились. Он наверняка думал, что Антон до сих пор спал. Что ж, разочаровывать взрослых у Антона получалось чертовски хорошо! Просто мастерски! — Здрасьте, — Антон кивнул, неловко махнув головой, и заморгал, чтобы уставшие глаза привыкли к темноте коридора, открывшегося сейчас. — Я как раз хотел разбудить тебя, уже почти три, — Арсений улыбнулся, смотря прямо в глаза мальчика, и Антон вздрогнул. Почему же эти глаза привлекают внимание в абсолютной темноте? Почему вместо того, чтобы искать свет, чтобы озарить это погрязшее в полной темноте место, он просто стоит и тонет, но вот только не в щупальцах страха или грязи сомнений, а в бескрайнем океане и весеннем небе, где из живых есть только он? Антон резко отвёл взгляд, привыкший к черноте вокруг, и чихнул. Магия момента разрушилась, и теперь перед Антоном стоял просто его школьный учитель, который великодушно решил дать ему поспать подольше. Это был не монстр, не фея и даже не ангел, чтобы Антон так пугался или же дрожал в благоговении. — Оказывается, я живу не так далеко от тебя, в десяти минутах езды, — Арсений объяснил, кивая куда-то вглубь коридора, видимо, приглашая Антона следовать за ним. Антон и пошел, мягко ступая ногами без тапочек по деревянному старому полу, осторожно передвигаясь следом за мужчиной, чтобы не повредить себе что-то в непроглядной черноте. Арсений говорил что-то о том, что переехал из другого города, чтобы обучать детей, что-то о машине и том, что он не мог оставить Антона одного на улице, пока тот будто бы в обморок упал, безжизненно лёжа на пассажирском сидении, а Антон… А Антон понять все никак не мог: почему в этой квартире так, черт возьми, темно?

***

О, в момент, когда наши взгляды встретились, я ясно ощутил тревогу, тянущуюся вдоль сердца, опоясывающую внутренности не хуже змеи, что готовится сожрать мышь, почти умершую от удушья. Как только мой взгляд нашел твой, я понял, что снова пропал, несмотря на предательства твои в прошлых жизнях. Но и рукам твоим на моем горле, стремящимся забрать мою жизнь, я был бы рад, если это означало, что ты прикоснешься ко мне, моя любовь. Вот только тревога и сомнения никуда не делись, но не потому, что прошло почти три сотни лет, почти шесть жизней без тебя рядом со мной, но и из-за моей миссии. Из-за созданий без дыхания и крови, которых я поклялся уничтожить однажды в память о сестре и ее муже, которого так жестоко разорвали на части. О, встретиться во времена рассвета нечистой силы было, наверное, худшим временем для нас. Но даже наше стремление очистить мир от вампиров не помешало влюбиться, ведь правда, мой Соломон? Даже несмотря на то, что в другой жизни тебя звали по-другому, твои пшеничные пряди и зелёные глаза оставались все теми же, твой голос сперва сквозил безразличием и холодом, пусть ты и чувствовал то странное покалывающее тепло в районе груди, прямо напротив сердца. Как ты признался после семи лет наших совместных странствий, с нашей первой встречи ощутил ты, будто оказался дома, когда мать целует ласково в лоб, гладя по спутавшимся после сна волосам, когда отец смеётся с ваших общих шуток и когда из кухни пахнет свежим хлебом и теплом. Я поверить не мог, что даже после стольких лет твоя душа помнила меня. Несмотря на все недоброе, что я тебе сделал… Даже перестав быть моим слугой, перестав быть богатырём в услужении Князя Великого, ты все равно смог полюбить меня ещё раз. Жаль только, что все и в этой жизни случилось… Именно так. Мы оба думали, что и на этой миссии все пройдет без лишних волнений, без каких-либо происшествий, без заминок и споров, впрочем, как и всегда. Но стоило мне увидеть, как один из этих поганых кровососов, проклятых из-за своей же бесчеловечности, пытается дотянуться до твоей шеи? Как он протягивает когти острее только заточенных клинков? Как его клыки удлиняются, чтобы выпить твою кровь без остатка? Не вени меня за то, что свою жизнь я поставил ниже, чем твою. Не кричи и не беснуйся из-за, что я самостоятельно решил спасти то единственное, что держало меня в этом мире. Ноги сами понесли меня навстречу смерти. Я не думал долго, а просто делал, возможно, надеясь, что хотя бы это пусть и немного, но искупит мои грехи перед тобой. Ох, все ещё не мог забыть я твой взгляд из прошлой жизни, когда свою любовь я осознал слишком поздно. Но это было неважно, когда я почувствовал ужасную боль от клыков, пронзающих мышцы, рвущих плоть. Изо рта вампира послышался тихий ласкающий рык довольного жизнью зверя, которому попалась вкусная дичь со сладкой кровью и мягким мясом. Но я этого уже не услышал, закрывая глаза и в последний момент успевая всадить в чудовище заострённый осиновый кол прямо в сердце. Точнее, в то место, где оно было когда-то. Ох, и это было ужасно — видеть твои ясные глаза, которые я любил так яростно и страстно, в которых застыли слезы и леденящий ужас. И ещё ужаснее было ощущать, как по моим губам течет безвкусная, с незаметным привкусом копоти и смерти кровь. Кровь, которая не была моей. О, даже теряя сознание, я понимал, что это значит: я обречён на вечные скитания в ночи, ненавидимый теми, кто совсем недавно был готов прикрывать мою спину и убивать за меня. Кровь вампира, попадая в кровь человека, забирает всю жизнь, заполняя трупным ядом некогда чистую, такую сладкую кровь. О, неужели только обретя истинное счастье, я снова потеряю то, что с таким трудом нашел?.. Превращение в вампира давалось нелегко. Челюсть болела, зубы чесались, как у собаки, которой не дали белую кость для чистки клыков, кожа будто бы в самом деле горела огнем, чтобы через несколько часов походить на белый мрамор: прекрасный и чистый, но холодный, как лёд. Глаза хотелось вырвать из глазниц, расчесать их острыми когтями и вставить обратно, лишь бы перестать чувствовать зуд и раздражение на белой пленке, покрытой капиллярами. Но самое страшное, что произошло со мной за это время тупого беспамятства? О, просто в один прекрасный момент я потерял необходимость дышать, мое сердцебиение замерло на веки вечные, а потом… Ох, а потом я ощутил его: запах, что манил своим уютом и нежностью, которым хотелось обмазать все тело, вдыхать его снова и снова, как-то, что умалишённый наркоман делает с дозой. Я боялся этих чувств, этих новых достоинств и тайн, которые мне предстояло узнать, став вампиром. Но единственное, в чем я был уверен? В том, что моя любовь, тот, кто знал о вампирах больше всех и который ненавидел их сильнее любого охотника, принять меня никогда не сможет. Ох, и какая же это ирония — влюбиться в монстра, в одного из тех, кого ты так ненавидел, верно, Соломон? Но оказалось, что я ничего совершенно о тебе не знал: ни о твоей любви, ни о том, что способен сделать ты во имя любви. Но именно это и спасло меня, правда ведь?

***

И даже несмотря на все это, несмотря на смерть, слезы и разрушающую силу их любви, Арсений знал одно: в какой бы то ни было Вселенной, в каком бы то ни было мире, — он будет помнить душу, что наполняла его очерствевшее сердце нежностью снова и снова. Он не сможет забыть того, кто пробуждал в нем столько понимания и любви. Арсений будет помнить все моменты, когда его отвергали, точно так же, как и каждое мимолётное касание любимыми пальцами голой спины, даже если их имена перестанут быть теми самыми, которые он шептал в порыве нежности, граничащей с одержимостью. И когда Антон не шевелится в этой, новой, но не последней жизни, даже когда Арсений поднимает его на руки и доносит до второго этажа… О, в груди Арсения все переворачивается снова. Ровно также он чувствовал себя, когда снова за не первое столетие встретился взглядом с родными глазами. С глазами, в которых он тонул бессчётное количество раз!.. И которые так и не смогли запомнить его даже единожды — и о, Арсений, оказывается, все никак не привык к этой несмешной шутке судьбы.

[И если птицы петь перестанут, Не смогу я забыть твой взгляд, Который пленял постоянно В глуши и в балах. Не забыть мне твой голос, Который ласкал по ночам, Не забыть мне всего тебя, Ведь твоя душа для меня создана].