Жизнь 3: Месть и Преисподняя
25 июня 2023 г., 14:38
Примечания:
Фух, это последняя жизнь в арке... Далее будет настоящее с первых строк.
Имена в этой главе: Арсений - Арсений Соколов (эт фамилия матери ок да)
Антон - Алексей (не спрашивайте, так надо)
Свет заполнял все пространство: именно это и бесило. Яркое освещение, пламя свечей в ажурных канделябрах и люстрах вызывали лишь раздражение, но Арсений терпел, он даже улыбался той же самой терпеливой, чуть озорной улыбкой, разглядывая девиц, дам в классических юбках, карсетах и шалях из самых дорогих тканей, сделанных с использованием серебра и шелка.
Арсений не мог не любить эти балы: то, как молодые девушки кружились, смеясь, поддаваясь любому движению умелых рук богачей, дворян и офицеров. Арсений и сам был офицером, стал им сегодня, получив награду из рук батюшки их Александра!
Для его семьи это был ещё один повод для гордости за своего единственного сына, за опору их и поддержку, за того, кто с детства показывал себя истинным умельцем.
Арсений с пяти лет, если память не ошибалась, мог читать по-французски, сочинял простенькие стихотворения, которыми его дорогая матушка хвасталась на домашних застольях, он интересовался воинским искусством, чем так гордился его батюшка…
О да, Арсений, которого бабушка ласково кликала соколиком, был гордостью их семьи, уже в двенадцать умея стрелять из ружья, а в пятнадцать орудуя саблей, как истинный гусар.
Его отец, выходец из военной семьи, хотел, чтобы сын поступил в училище, отучился, стал «человеком», но Арсений не особо жалел, когда сбежал, чтобы под фамилией матери вступить в гусарский полк, набиравший рекрутов в городе неподалеку от их поместья.
Отец Арсения не жаловал легкоконную армию Российской империи, считал их трусами и пьянчугами.
Однако сам Арсений мнения отца не разделял: Денис Давыдов, ставший адъютантом самого Багратиона в момент, когда Арсений уже три года как вступил в отряд, и бывший в то же время командиром одного из гусарских полков, был примером для подражания.
Именно поэтому Арсений и сбежал, не чувствуя никаких угрызений совести.
Конечно, он любил свою семью, как никто никогда не полюбил бы своих родных! Он был готов убить любого, кто посмеет слово дурное сказать о его матери, он был готов вызвать на дуэль человека, посмевшего насмехаться над действиями его отца.
Это чувство, мягко тлеющее в груди, готовое вместе с тем взорваться столпом искр и обрушиться безграничным пожаром на любого неугодного, не было неприятным.
Арсений думал, что в нем нет ничего плохого, если оно способно защитить тех, за кого он жизнь не раздумывая отдал бы.
Может, он поэтому и сбежал из о́тчего дома, чтобы не только каким-то там чувством защитить семью, но и уметь постоять за себя, суметь… Кинжалом и саблей доказать, что бывает с теми, кто посмеет покуситься на его людей!
И вот Арсений, уже зашедший так далеко, стоял, любуясь отчего-то чрезмерно ярким светом, раздумывал, что всего только пять лет прошло с дня, когда он, переодевшись в потрёпанные штаны и рубашку, пробежал через лес, чтобы броситься под ноги командира гусар и попроситься в отряд!
И вот наконец он здесь, среди мишуры и высшего света, среди чиновников, приближенных к государю, и государевых слуг, приближенных к чиновникам.
Ему предстояло столько узнать об этом гадком, низменном высшем обществе, но разве не сын он одного из князей российских?
Арсений даже в страшном сне признаться не хотел, что не был готов к балам и наградам: он с самого детства ненавидел детей, которые за возможность поговорить с ним готовы были на ложь и притворство, которые позволяли ему побеждать просто потому, что его отец был известен в широких кругах, как потомок того самого Рюрика.
Да Арсений, если уж на то пошло, сам был потомком, настолько дальним, что сам он лет с десяти перестал вспоминать о глупости, как смешанная кровь, того самого, первого среди первых.
Арсений даже сейчас, улыбаясь молодым дамам, которым вскружил голову чистый синий гусарский жилет и кивер с кисточкой, много думал о ненужном. Как можно было размышлять о прошлом и том, что ждёт его очень скоро, когда Российская империя уже вторглась в Австрию!
В этот самый момент, опьянённый одним бокалом шампанского, Арсений мог только улыбаться дамам и мечтать украдкой взглянуть на оголённое плечико, если одна из девушек решится пококетничать более смело, чем Арсений мог бы представить.
О, он помнил, как в о́тчем доме старшие ребята флиртовали, как молодые мужчины во все тех же синих куртках, с шинелями, снятыми впопыхах на входе, хвастались, шептали в нежные девичьи ушки шутки, граничащие с намеками, как те же ушки краснели от стыда или лести.
Арсений тогда, в свои восемь, десять и тринадцать, думал, что никогда подобным образом поступать не будет. Но куда привели его эти заверения?
Ведь и сам он теперь флиртует, на горячий взгляд отвечает ещё более горячим, а на шпильки в свой адрес лишь смеётся, хваля напудренных французской косметикой дочерей богатых, влиятельных родителей, заставляя тех краснеть и опускать застенчиво глаза, но все равно сжимать гарды вееров в попытках удержаться от излишнего внимания.
О, как же Арсению нравились эти по-детски округлые личики, глаза, которые горели жаждой даже большей, чем Арсений себе представлял в их молодые годы.
Он чувствовал себя старым, хотя прошло лишь чуть меньше трёх лет с его быстрой, стремительной гусарской карьеры. Он повидал многое, но не все, и от осознания этого что-то в груди продолжало сжиматься.
Арсений ждал, вот только чего он мог всю свою жизнь так нелепо, глупо, безнадежно, но вместе с тем безрадостно долго хотеть?
Что ждал он с такой одурманенной тягой?
Но и эта мысль потерялась в ворохе желания, когда три молодые девушки, стоящие вокруг, уже успевшие загнать его в угол, чему он нисколько не противился, прижимали закрытый веер к губам, маня, завлекая все глубже в пучину и грех, при этом не имея в голове ни единой мысли в самом деле погубить своей сладостной любовью и намеками.
О-о-о, эти девушки будто случайно открывали вид на белые плечи, смеялись и чокались своими бокалами о бокал Арсения, будто говоря «ну же, поймай, если хочешь»…
Арсений уже не мог отвести взгляда от чистых, белейших открытых плеч, которые раньше скрывали шали и платки, от манящих глаз, карих, голубых и чёрных, от красных от смущение и шампанского щек…
Его речь о том, как славно было бы провести всю ночь в компании прекрасных дам, прервал громкий голос, разнесшийся по всему залу, долетевший до их укромного угла даже сквозь танцующие пары, через шуршание пышных юбок и шелест накрахмаленных воротничков, через громогласный хохот офицеров и мелодичный смех молодых девушек.
Этот голос провозгласил, отлетая от стен, эхом разносясь над присутствующими гусарами, чиновниками, деятелями культуры и, что было самым важным для всех мужчин в зале: женщинами.
— Его Высокоблагородие Денис Давыдов и поручик Алексей Бурцев!
Арсений моргнул и сам, не ожидая того, начал оглядываться в поисках названных господ: и если Давыдова он считал кумиром и примером, то Бурцев считался в последнее время героем их Империи!
Потому что именно он, ещё молодой, с копной пшеничных кудрявых волос, с глазами цвета трав и летних листьев, смог с наскоком взять крепость австрийскую!
Арсений и сам был готов первым броситься к их ногам, расталкивая охотчих до славы солдат и офицеров, но стоило ему кинуть взгляд вокруг, ощутить всеми фибрами души желание людей похвастаться новыми платьями, саблями и перчатками...
Арсений замер, не в силах пошевелиться, когда заметил, что взгляды всех трёх девушек, ставшие даже более жадными и манящими, были устремлены туда, вдаль, откуда доносились восторженный шепот и смех.
Арсений и сам, не задумываясь, пошел бы на громкий голос их светила, который заманивал глупых, опьянённых мужчин и жаждущих жадных прикосновений женщин в сети чего-то нового, геройского.
Но как мог он, тоже гусар и тоже вроде как защитник своей Родины, безропотно снести такой удар по самолюбию, когда девушки, которых он весь вечер старательно обхаживал, не прощаясь и даже взгляда случайного через плечо на него не кинув, поспешили встать в очередь фанаток и фанатиков?
И пусть Арсений сам с превеликой радостью встал бы вместе с ними, умудряясь провести рукой по тканям юбок и, возможно даже, сжать тонкую девичью ручку в той давке, что безликим потоком стекала к выходу, не в попытках уйти и покинуть общество льстецов и подхалимов, а чтобы хотя бы издалека взглянуть на Солнце и Небо, поражающее отвагой и красотой…
О да, пусть Арсений и желал страстно познакомиться с истинным украшением их армии, но не тогда, когда гордость его была задета даже не прямым столкновением двух амбициозных умов, а из-за…
— Алексей Николаевич, а это правда, что вы взяли в плен австрийского генерала?! — громкий девичий голосок, смело выкрикнувший то, что хотели спросить как минимум все и что на ее месте спросил бы и сам Арсений, прервал эти мысли.
Алексей рассмеялся, его смех походил на журчание рек России, на треск хрусталя под тонкой ножкой невесты после клятвы, на скрип колес в карете государя…
Этот смех потерялся в похожем шелесте парчовых юбок, в басе пожилых фельдмаршалов и в отдаленном звучании скрипки.
Арсению голову вскружил этот смех, но в его сердце теплилась обида, похожая на ненависть, но гордость его за офицерскую отвагу была выше низменных чувств, похожих на сажу и мрак.
(Арсений так и не вспомнил, как любил темноту, как тушил свечи на балах в собственном доме, чтобы сделать обстановку интимнее, чтобы дать глазам отдохнуть от, казалось бы, ярчайшего света; он так и не вспомнил, как смеялся, стоило саже попасть на детские ручки).
Но стоило ему самому, поджав губы и вроде как незаинтересованно убрав руки за спину, подойти ближе, кинуть один лишь взгляд, чтобы потом вроде как хотя его отвести…
Арсений замер, его сердце тоже пропустило удар, поддавшись чарам лихих дерзких глаз, почувствовав себя девицей, которая впервые возжелала мужчину.
Эти глаза, горевшие даже в белом свете масляных ламп и свечей зелёным, ведьминским будто бы цветом, пленяли.
Другого слова, чтобы описать чувство, посетившее Арсение, в кости въевшееся, приросшое к телу неподъемным грузом, не нашлось.
Арсений даже дыхание потерял на некоторое время, он забыл, как дышать, стоило их вглядам встретиться… Чтобы в следующую секунду, как только Алексей Николаевич незаинтересованно отвёл свой, скользя дальше по восторженным выражениям лиц, отмереть.
«Что это было?» — ответа, разумеется, ему никто не сказал. Но внутренний голос, будто в насмешку, прошептал что-то о том, что Арсений смог подвести своего отца, став лишь тенью, вторым после того самого.
Казалось бы, на войне, сражаясь за свое Отчество, нет проигравших, нет первых и вторых.
Жаль только, что Арсения всю жизнь учили быть идеальным, актером среди шутов, генералом среди солдат. Он должен был стать лучшим, но ему это не удалось. Не сегодня.
Не в день, когда все те, кто поздравляли Арсения Соколова с первой наградой, с новым чином, бросили его ради богослужения новому герою.
Не то чтобы Арсений не поборолся за первое место в очереди, желая стать лучшим даже в такой малости.
Это было так глупо, так трусливо и нелепо: осуждать тех, на кого Арсений сам был похож с точностью до потёртостей на ножнах сабель. Они ведь все смотрели на Алексея и Дениса одним взглядом: смесью из восхищения, граничащего с богохульством, и желания все внимание этих героев забрать себе.
Арсений, знакомый со всеми этими людьми не понаслышке, и сам был готов пустить кровь (свою или чужую было не столь важно), лишь бы его заметили. Лишь бы взглянули, а в светлом изумрудном взгляде, где отражались листва и колосья их Родины, горело все то, что желал Арсений: может, капелька уважения и безумие столь сильное, что могло посоперничать с его собственным.
Однако развить в каком-то смысле развратные мысли ему не удалось: Денис Давыдов, который до этого лишь несколько раз хлопал своего друга по плечу, поглядывая хитро по сторонам, наконец заметил Арсения, стоящего поодаль от основной группы «почитателей» и «фанатиков».
Ха, Арсений и сам приписал бы себя к одной из этих групп, но только воспоминание о слухе, что Алексей Бурцев был падшим человеком, пробудило в нем ненависть.
Как же хотелось ему схватить мерзавца, что на поле боя был свят и надёжен, но в обществе вел себя как нищенка с улицы, за воротник, сжать толстую теплую ткань в ладонях и притянуть Алексея к себе, заглядывая в колдовские зелёные глаза, желая стереть мерзкую ухмылку с чуть полноватых губ.
— О, разве это не наш новый однополчанин?! Арсений, брат, что ты стоишь так далече? — Денис Давыдов улыбался, поглаживая пышные усы, а его друг даже не обернулся скучающе: толпа вокруг них замерла, единым организмом поворачиваясь в сторону Арсения.
Он же смотрел сквозь глупые тела, сквозь высокие прически и грязные головы, но не на Дениса, говорившего с ним, называющего братом: нет, взгляд Арсения был прикован к синему доломану, к пуговицам и перевязи на широкой груди.
— Ваше Высокоблагородие, — Арсений был вынужден кивнуть своему прямому начальнику, в чей полк он отправится утром, во избежание слухов. Но не то чтобы он не был взволнован, если прибытие Алексея и Дениса означало, что Арсений будет служить с ними…
Он не был близко знаком со своим кумиром, они не общались более пятнадцати минут за те два года, что Арсений мог считаться истинным гусаром, который был пусть не так широко известен своими подвигами, как Алексей Николаевич, но который вел себя рассудительно и смело.
— О? Не слышал о вас прежде, — Алексей, улыбаясь чуть насмешливо, но вместе с тем какого-то черта искренне, дождался, когда толпа пропустит Арсения ближе, и улыбнулся шире, когда заметил, как дрогнули чужие ресницы и сжались чужие губы.
— Лёша! Извините его, поручик Соколов, он всегда несёт чушь, стоит ему выпить хотя бы бокал, — Давыдов огляделся, одним лишь взглядом очищая место вокруг них от лишних ушей, и Арсений подивился такой способности.
Хотя, стоит признать, у него тоже будет так получаться, уже чисто из опыта, если он пробудет в армии среди матёрых офицеров ещё хотя бы полгода.
Арсений промолчал, потому что ему нечего было ответить. Но Давыдов, кажется, совсем не заметил его нежелания продолжать беседу:
— Думаю, тебе ещё не успели доложить, так что эту новость сообщу я: ты определен в один полк с этим молодчиком, — Давыдов с силой похлопал Алексея по плечу, но тот, кажется, этого даже не заметил.
Арсений кивнул, пусть в его груди и затлела былая решимость.
— И я бы хотел попросить тебя присматривать за ним, хорошо? Этот оболтус пусть и на пару лет старше тебя, но ведёт себя как ребенок, ей богу! — Давыдов рассмеялся, заметив скуксившееся выражение лица своего друга, но ничего по этому поводу не добавил.
— Я постараюсь, Ваше Высокоблагородие, — единственный ответ, который почел нужным произнести Арсений.
Пусть в его голове и мелькнула мысль: «я лучше сдамся французам, чем стану нянькой этого…»
— Через две недели вы с полком отправитесь на границу с Австрией. А пока отметьте Новый Год, напишите семьям, отдохните как следует.
О, Арсений с радостью убедится в том, что отдохнёт так, чтобы даже о смерти на следующий день не жалеть!
Пары, охладевшие к разговору известных гусар именно так, как могут только люди, привыкшие уступать после одного холодного взгляда, танцевали, словно ничего не происходило.
Юбки шуршали, офицеры смеялись, а свечи сгорали в душном помещении, отдавая свой яркий свет, который мог посоперничать с солнцем.
Через час все они, наконец, потухли.
***
Арсений решается показаться родным лишь ещё через ещё один год, когда возможностей покинуть Францию остаётся очень мало. Его предупредили, что он может попрощаться с родными, что лучше сделать это сейчас, пока такая возможность все ещё есть. Как знал Арсений, Алексей Бурцев остался в лагере. Он пил, буянил, отвязывал коней других гусар, получал по морде от старших товарищей и ловил на себе ненавидящие взгляды младших; поговаривали, что своих родителей немолодой, потчи тридцатилетний Алексей не знал, что они бросили его умирать от холода и голода на улице. Так люди оправдывали героя, который являлся таким лишь на полях сражений. Каждый первый в полку судачил, как же этому хаму повезло повстречать родителей Давыдова, которые выходили его, но от которых Алексей сбежал, стоило его телу перестать болеть; говорили также, что Алексей поступил в училище, там встретил старшего товарища, который беспокоился о нем все это время… Это Арсений тоже знал из слухов, пусть ему и хотелось расспросить виновника подробнее, все разузнать о человеке, которого он так сильно ненавидел. Которого жаждал… но как? Арсений даже себе во снах, пестрящих тьмой и пылью, кровью и шепотом в сырых подвалах, слезами и цветами с ярким фиолетовым отливом, признаться не мог, что просто этого гнилого человека жаждал. Будто судьба, старая старуха с золотыми зубами и парчовой накидкой, которую купила она за цену, с которой любили торговаться некоторые люди, подшутила над ним, красной нитью связав с человеком, который так сильно отличался от него! Арсений нехотя отогнал от себя эти мысли, проведя рукой по спутанным черным прядям немытых, дай бог памяти, уже более трёх суток, волос. Даже стоя на пороге родного дома умудрялся он думать об этом… Человеке! Хотя многие его однополчане наверняка рассмеялась бы, узнав, что Арсений продолжает принимать Алексея за человека. Ведь у людей сердце, живое, из крови и мышц, бьётся, болит хотя бы изредка, тоскует по женщинам или матери; Алексей же, казалось, никогда не говорил о семье, искал утешения в вине и дамах, простаивающих даже в самый лютый мороз в чулках на голое тело. Арсений не понимал человека, который шутя сыскал славу героя, но который разрушил этот образ к чертям после всего одной вечеринки. От Алексея все бежали, стоило ему открыть рот; все избегали красивого, холостого гусара, сторонились его как огня, будто лишь одно упоминание известного имени вне контекста подвигов способно накликать беду. Арсений и сам был готов поверить в подобные разговоры, жаль только, что он считал слухи чушью. Ха, но разве сам он, лично, не убеждался в их правдивости столько сотен раз? Но и эта мысль, опять об Алексее, потерялась в грохоте, в ржании коней, в скрипе колёс, ломающихся под тяжестью кареты. Арсений сам не понял, как открылась створка, как из темноты (он сам не до конца осознавал, почему решил поехать в такую темень) к нему потянулась чужая рука в знакомых жёлтых перчатках… В перчатках, которые много раз видел Арсений на трупах французский солдат. — Oh, qui est-ce? — знакомый французский говор, насмешливо звучащий в темноте. Говоривший прижал Арсений к обитому теплым сукном сиденью, заставляя хрипеть от нехватки воздуха. Арсений смог что-то прохрипеть в ответ, тоже говоря по-французски. — Attendez une minute. Tu es le fils de putiatin, non? Tu vas voir le vieil homme? Dommage qu'il soit trop tard, — Арсений задохнулся, услышав фамилию своего отца из уст французского офицера. — Comment ça, tard? — Арсений выдохнул, чувствуя, как страх сжимает сердце, душит гораздо сильнее, чем руки в отвратительных жёлтых перчатках. — Si tu ne veux pas que ta mère subisse le même sort… Écoute-nous. L'empereur Bonaparte est miséricordieux envers les alliés, — стоит ли говорить, что единственное, что сделал Арсений, вспоминая глаза матери, ее нежные теплые руки даже зимой, несмотря на непереносимость холода, это молча кивнул, прикрывая глаза. «Предатель», — шептал он самому себе, ни капли не жалея. Ведь он делал это ради семьи, так и не вспомнив, что армия заменила ему родных. О да, он так и не вспомнил.***
Каждый раз, получая письма, написанные на французском, с подписью императора после приказов и просьб, Арсений чувствовал себя ужасно. Как бы ни хотел Арсений закончить все это, умереть на поле боя, чтобы хоть немного задобрить совесть перед встречей в Аду с отцом, у него ничего не получалось. Смерть его видеть, похоже, не желала ещё очень долго, она наверняка считала, что он не заслуживает такой роскоши, как смерть, после предательства своей страны. После такого греха, как измена, Арсений и сам бы себя не простил. Однако как мог он, все ещё сын князя, приближенного к императору российскому, матушку свою под удар поставить? Целый год корил себя Арсений за выбор подлый, коварный, но страх, сковавший не хуже кандалов из стали, удерживал его на месте: если смерть товарищей он пережить ещё мог, потому что никогда не мог похвастаться искренней привязанностью к ним, то смерть матери, самого дорогого и близкого человека? О, Арсений не мог так поступить. Может, только смерть Алексея смогла бы в самом деле заставить его плакать… Но что сделается подлецу, который был искуснее многих, если не всех, на этой земле? Они уже почти два месяца стояли в этой деревне, без приказа двигаться дальше. Бородинское сражение сломило строй французской армии, русские гнали ее вглубь разоренных земель, по разбитым дорогам, сквозь разграбленные деревни и города. Русские побеждали или, скорее даже, окончательно укрепляли свою победу. Насколько скоро Арсения призовут не просто передавать местонахождение войск, а убивать своих, было лишь вопросом времени. Как же Арсений хотел со всем этим покончить! Но вместе с тем, видя счастливое лицо Алексея, его зелёные глаза, горящие после двух бокалов крепкого вина… Арсений не мог не чувствовать это странное тепло, этот подлый трепет. «Почему я не могу забыть твое лицо? Почему думаю о тебе, не переставая? Чаще, чем даже о матери своей…», — бесконечные вопросы, предположения, лишь укрепляющие страх и сильнее вбивающие старые ржавые гвозди в гроб совести Арсения. Может, если бы Арсений, следуя примеру своего боевого товарища, остался в полку в ту роковую ночь?.. Или если бы он, наоборот, позвал Алексея с собой? Что произошло бы, как изменилась бы его судьба, если… — Через два дня мы, наконец, покинем это богом забытое место! — сплюнул их командир, оглядывая деревушку с небольшого двора дома, принадлежащего самому зажиточному французу здесь. Деревня еле сводила концы с концами, судя по бездомным, ютящимся по подворотням, и пустым домам без окон, с выбитыми французскими солдатами дверьми. Те дома, которых не коснулась война, все равно не казались целыми: где-то все двери и окна были наглухо закрыты, где-то они висели на одном честном слове… Арсений не знал, что и думать, ходя по всем уголкам во время патрулей и видя бедность, разруху и разрушения, которые несли они, люди, защищающие свою родную страну. Ха, но ведь Арсений делал все с точностью да наоборот, и как смел он пожинать плоды чужих трудов, помня каждую жалкую секунду своей никчёмной жизни про предательство, совершенное им? Арсений никогда не подумал бы, что не будет спать ночами, раздумывая над тем, чего уже не случится, наверное, никогда… — Хей, ты собираешься и дальше так стоять? — Арсений вздрогнул, услышав этот знакомый, вроде как чужой голос, но все равно кажущийся таким близким, родным даже. — Лёш, я тебе много раз говорил: не подкрадывайся ко мне, — Арсений все равно улыбнулся, несмотря на злые слова. Он как никто другой знал, что Алексей был самым честным, пусть и невыносимым человеком на свете. Арсений никогда не подумал бы, что сможет дорожить кем-то так свято, что даже забывал о своем грехе на несколько недолгих минут во время разговора с ним. — Я планирую напиться до того, как нам придется уезжать. Купи в этом захолустье вина, — Алексей говорил резко, улыбаясь, но Арсений знал, почему тот просит именно его. О, причина была банальна и проста. — Не кажется ли тебе, мой дорогой друг, что за столько-то лет в высшем обществе можно было и выучить французский? — Арсений усмехнулся, когда заметил, как скривился от его слов гусар. — Я вырос на улице. Скажи спасибо, что я русский знаю, а твой французский… Не буду я его учить! Язык предателей и трусов! — Арсений вздрогнул, когда эти слова сорвались с губ человека, который был для него… Даже в мыслях Арсений не мог произнести «всем». — Ладно, ладно, куплю я тебе выпить. Но мне нужно будет скоро уйти, — письмо, в котором говорилось о срочной встрече в нескольких километрах от деревни, в которой жил уже больше месяца Арсений со своим полком, не позволяло расслабляться. — Так это даже лучше: не придется выслушивать твои истории, — Алексей рассмеялся и зашёл внутрь дома, который выделили специально для него. Арсений покачал головой и поспешил к месту, где, как он знал, продавались бутылки с горячительным.***
— Да где, бл… — не особо цензурное выражение сорвалось с губ, когда Алексей упал со стула. Его красное от двух выпитых бутылок вина лицо скривилось от раздражения. Ему хотелось продолжить тихо-мирно выпивать в одиночестве, болтать с самим собой и смеяться, слушая тишину старого дерева, из которого был сделан этот дом. Однако организм требовал ещё, больше, чтобы сознание мутилось, а голова гудела от смеха и ещё большего количества алкоголя. Именно поэтому он, особо не раздумывая, поднялся, чуть не споткнувшись о бутылки, разбросанные на полу, вышел, направляясь куда-то вперёд. Он был уверен, что справится и без всяких переводчиков, чтобы добыть такой важный для любого солдата продукт: вино. Хотя зачем ему вино, если он может попросить что-то покрепче? Алексей так и не подумал, что водки во французской деревне быть не может. На его крики, просившие что-то среднее между «вином» и «водярой», что странно, сбежались только жители деревни: однополчане, привыкшие к его буйствам, видимо, даже не пытались посмотреть, что происходит. — Да что ты мне городишь, черт?! — однако попытки Алексея договориться о чем-то с жителями успехом не увенчались. — Я говорю тебе: во-дка, водка, понимаешь?! Я тебе мо-не-ты, — на этих словах он потряс кошельком с деньгами, на которых был изображён двуглавый российский орёл, — ты мне эээ, как же это там… Жа ма пе? Алексей начинал трезветь, чему рад совершенно точно не был. От всех этих криков (по большому счету своих) у него начинала болеть голова, от похмелья или же непонимания быстрой речи французов, он не знал. — Аpportez deux bouteilles d'alcool fort, — вдруг прозвучал голос, который и Алексей, вроде как, слышал во снах, где он тоже сражался с врагами, где странные существа пугали темнотой в глазах… Арсений что-то ещё сказал по-французски, и жители, моментально потеряв интерес к мужчинам, поспешили по своим делам. — У тебя все это время был разговорник?! — воскликнул, не думая, Алексей, замечая, как молодой офицер, стоящий поодаль, прищурился. Но до того, как Алексей смог додуматься до того, чтобы обратиться к нему, он ушел, кивнув как-то странно Арсению. Арсений ничего не ответил, кинув пару монет парнишке, принесшему бутылки. — Все, я помог тебе получить то, что ты так хотел, поэтому просто иди в дом и больше не тревожь людей, молю тебя, — прошептал еле слышно Арсений, чувствуя, как сердце пропускает удар. Офицер, кивнувший ему, один из тех, кто угрожал Арсению расправой над его семьёй, не должен был появляться здесь… Видеть их отношения, размышлять над тем, стоит ли использовать и Алексея, знаменитого своим буйным нравом и любовью к разного рода извращениям, в качестве ещё одного заложника, из-за которого Арсений окажется связан по рукам и ногам... — Хорошо, — Алексей кивнул, успев заметить, как потускнел взгляд голубых глаз. Арсений, не оборачиваясь, поспешил к месту, где были привязаны лошади. И очень зря, ведь именно из-за своего страха ещё раз взглянуть в родные глаза, боясь утонуть в них без шанса на спасение, он не заметил, как Алексей, бросив бутылки в ближайший куст, поспешил за ним следом. Через полчаса быстрого галопа Арсений остановился. Алексей, следовавший за ним, тоже замер, потрепав по гриве лошадь, что нервно дёргала головой. Алексей и сам не понимал, почему вместо того, чтобы довериться своему верному боевому товарищу, он решил пойти на поводу у эмоций, у сердца, что громко билось ради… «Ради страны», — одернул себя Алексей, заметив, как из защиты леса выходят несколько всадников… В французской форме. Алексей, прячась в тени деревьев, почувствовал, как у него остановилось сердце на одну долгую секунду. Он не верил, что его дорогой товарищ, тот, кто не раз и не два спасал его жизнь от французских штыков, мог так поступить! — Не думал, что ты будешь так жесток: помогать людям, которых предал за непонятную глупость, — тот офицер, которого Алексей заметил в деревне, говорил с французским акцентом, не скрываясь. Алексей почувствовал, как все его надежды на то, что это ложь, разрушились под тяжестью правды, которую он видел своими собственными глазами. «Предатель», — гудела единственная связная мысль. — Меньше слов, больше дела, — голос Арсения, такой же холодный, как и его глаза, в которых застыли воды Байкала и вечная стужа Сибири, звенел от спокойствия. «Я должен положить этому конец», — Алексей все решил, даже если его сердце, покрытое тонкой пленкой из слизи и грязи, продолжало так чертовски сильно болеть. Перед его глазами пронеслись картинки того, как Арсений улыбался ему во время очередного бала, пока свечи продолжали гореть, капая воском на специальные железные бортики, не давашие перелиться через край. Алексей помнил, как во время пьяного бреда ему чудились голубые глаза, черные вьющиеся волосы… Но было уже слишком поздно для всех этих фантазий: его доверие, хрупкое в своей неловкости, было предано. Ха, предано! Арсений, как оказалось, был тем ещё хитрецом. Он смог предать не только Алексея, больше всего на свете ненавидевшего предателей, но и Родину свою!.. Алексей больше не слушал, тем более что разговор предатели начали вести на французском, на языке трусов и изменников, как он правильно выразился совсем недавно… Ему было больно, но не от осознания, что его любимую страну все ещё пытаются разорвать на кусочки… О, разумеется, он был несчастен из-за этого факта, но Алексей всегда мог разобраться с предателями, защитить Россию от любых врагов… Но знать, что Арсений, его дорогой товарищ, конечно же... Алексей был так глуп, когда решил довериться ему! Когда звуки разговоров стихли, Алексей вскинул голову. На небольшой полянке в лесу в нескольких километрах от деревушки, в которой остальные гусары спали или пировали в маленький неуютных домишках, Арсений стоял, закрыв глаза, прислушиваясь к звукам леса. О чем думал он, предавая родную страну, которая вырастила его, дала еду и кров, знания и силу, способную гнуть чужую волю и спасать раненых с поля боя? О чем размышлял предатель, стоя без беспокойства на чужой земле, на которую он променял благоухающие травы, кристально чистую воду, деревья и листья, поражающие зеленью? Как мог он так спокойно спать по ночам и смеяться с шуток на русском, если неизвестно сколь долго он грезил о франках, золоте и землях? Как смел он пленять глазами, напоминающими о всех богатствах России, говорить этим хриплым от русского вина и сигар голосом? Алексей в неясном, интуитивном приступе решимости и гнева вытащил кинжал. Он убьет предателя, чего бы это ему ни стоило. Он бросит его труп на этих землях, проткнет его столько же раз, сколько думал он об этих глазах и прядях. Всего одно быстрое, четкое, выверенное миллионами боёв движение отделяло Алексея от звания истинного героя. Алексей, до этого никогда не мечтавший о славе, вышел вперёд, не замечая, как дрожит кинжал в его руке, единственное, что осталось от его отца, которого Алексей не знал. — Предатели заслуживают места в Аду, — тихий шепот, на который обернулся Арсений, но он ничего не успел сказать или же сделать: Алексей проткнул его гнилое, покрытое льдом цвета его глаз сердце раньше, чем даже он успел спросить «почему». Жаль только, что Алексей так и не узнал правду… (Мои родители всегда говорили, что где-то меня ждёт женщина по имени Анна, которая одной улыбкой сможет исцелить меня от ран. Хотел бы я перед смертью увидеть твою улыбку, моя возлюбленная Аня). Как жаль, что Алексей не успел по голубому, живому взгляду прочитать, как сильно сам себя ненавидел Арсений и как сильно он ждал этой минуты, когда Смерть, смеряя его безжизненным, мертвым взглядом, в котором сквозило отвращение, примет его, несмотря на брезгливость, в свои холодные объятия. О да, в самом деле: как жаль. Через ещё полгода первые полосы газет пестрили заголовками: «Герой войны, выследевший предателя и покаравший изменника Родины, найден мертвым в своем доме! Самоубийство или же месть проигравших?» Алексей Бурцев, убивший предателя, защитивший свою страну, покончил с собой, как утверждали его родственники, якобы нашедшие предсмертную записку, и пал жертвой коварных замыслов уже сосланного на Эльбу Наполеона, как свято уверяли своих читателей газетные статьи. На самом деле Алексей в самом деле решил покончить с собой. Он не выдержал угрызений совести, борьбы двух противоположностей: его сердца, которое корило его за поспешное решение, и разума, твердившего логичное «он заслужил» и «предательство не прощается». Алексей, прошедший через сотни, тысячи боёв и сражений, не смог выиграть самую важную битву: битву с самим собой. Но это уже совсем другая история, верно? И пусть в этой жизни связь двух сердец почти ослабла, но в следующей они обязательно найдут друг друга. Хотя наш рассказ не об этом, ведь так?
Примечания:
Вааау недостоверные исторические факты~
[Оставайтесь в безопасности, лапочки💔]
