Издалека

Венеция, Италия.       Он солгал Вадиму. Он не смог вернуться, когда помог Разумовскому.       Он стал террористом.       Наёмником — в руках другого. Италия изменила его жизнь раз и навсегда.       Эти несколько дней были полны привычной работы — и надежды. Олег, кажется, впервые работал на кого-то, кого знал. Кого-то близкого. Олег не лгал, когда говорил, что Сергей — его семья. По факту, они всегда были вместе. Всегда, сколько Волков себя помнил. Небольшой кусок жизни с родителями — а после Серёжа. Приют, школа, институты и поездки друг к другу в разные города. Письма и звонки из армии. Потом ссора… Но ведь это были такие мелочи. Он всё равно считал Разумовского самым родным человеком.       «Да ладно тебе, Серый, вырасту — буду твоим телохранителем, а ты будешь каким-нибудь супер-умным учёным»       «Брось, Олеж, ты тоже умный»       «Да нет, я просто сильный»       Сильный. Всем всегда нужна была его сила, ловкость, острый ум наёмника и поразительная выживаемость. Но теперь Олег был уверен: его пригласили не только для того, чтобы он убивал и подстраивал теракты. Его ценили. Тем с большим пристрастием он работал. Тем лучше он себя чувствовал, когда вёл пойманного Грома к Разумовскому.       — Мы вернулись!..       Сейчас они, наконец, покончат с Громом - и можно будет начать всё заново. Бросить маниакальное преследование врага, бросить военную службу.       Газ. Резкая боль в лёгких, поплывший силуэт.       Он не поверил в происходящее, пока падал и терял сознание.       Наверняка это часть плана Разумовского, сейчас он его откачает — а остальных они растаскают… Зачем?       Его ценили… для чего? Как кого?       Как скот на убой.       Он очнулся одним из первых, но там, где они находились, было безумно темно. Он пытался позвать, но рядом были только наёмники, которые так же, как и он, ничего не понимали.       А потом зажёгся свет. И лишь теперь Олег почувствовал, что вокруг его шеи что-то плотно обвито.       — Причём каждый из нас сыграет своими друзьями!       «Ты тоже мой самый близкий человек»       «Серёж…»       «Нет, я не вру! В тот год я загадал, чтобы у меня появился друг. Ёлки, конечно, не было, и я в это не особо верил. Но через неделю в приюте появился ты, Олег. Олег… Давай пообещаем, что мы никогда не расстанемся. Что мы вместе вырастем. И что всё будет хорошо!»       «Такой ты смешной, Серёж. Но лан, давай»       Лунный свет тёмной ночи, пробивавшийся сквозь ставни — в ту ночь они сбежали из общей спальни и долго-долго болтали в какой-то жалкой прачечной, то играя в прятки, то просто дурачась.       -…ну что, начнём игру?       Все дрожали, кто-то плакал, кто-то кричал — особенно когда начали раздаваться первые взрывы и вспышки на ошейниках.       Олег молча опустил взгляд и сделал несколько шагов назад, уйдя вглубь камеры. Его взгляд был совершенно пуст. Он приложил палец к мини-детонатору на своей шее. Чёрная ладья…       Почему же не пешка? Я ведь стал для тебя разменной монетой. Разменной фигурой.       Столько лет спецназа, два плена, работа наёмником — и никто не мог поймать Волка в клетку. И что же? Тупая псина сама заползла в капкан. Прибежала, как жалкая шавка, на запах любви. Как глупый, бесполезный пёс, нуждавшийся в ласке хозяина. Цепная дворняга… которую можно без жалости пристрелить, когда дело будет сделано, а все настоящие волки — убиты.       Олег не чувствовал рук, чтобы поднять их и накрыть лицо руками. Вместо этого он просто поднял взгляд и начал ждать, когда решится его судьба. Ладья — фигура, которая держится долго и может даже выжить всю партию. Но ему было совершенно неважно, выживет ли он.       Или было?       —…хочешь следующий ход? Ты его получишь!       — Олег…       Он поднял взгляд. Услышал этот голос. Голос, который так тихо и жалко звал его — пусть сейчас он и был будто бы искажён под влиянием другого человека.       Было неважно, выживет ли он… или было?       Олег столько раз подходил к черте смерти, но всегда выбирался. Но теперь — он испугался.       Ужасный писк где-то у кадыка. Пара красных вспышек. На третьей ошейники взрываются.       Его кольнуло током. Лёгкий дымок резанул по носу. Он опустил взгляд, будто так мог увидеть, что было у него на шее.       Что?.. Он не сработал? Или…       Ну конечно!       Как ты мог подумать о нём такое? Конечно, он дал тебе сломанный ошейник! Чтобы всё это выглядело правдоподобно, чтобы Гром не противился, чтобы всё выглядело честно и на равных. Конечно, Серёжа не намеревался подставлять тебя под удар. Ошейник и не должен был взорваться!       Все эти мысли пронеслись в его голове буквально за долю секунды. Голову закружило.       Конечно, он бы не поставил его под удар…       — Грёбаная китайская техника. Всё приходится делать самому.       Его не вскинутый взгляд увидел только пистолет. И в этот момент его сердце было прострелено.       Нет. Это действительно была случайность. Он должен был умереть страшной смертью ещё несколько секунд назад.       Но ему уготовили участь ещё более страшную. Разрыв горла — какая мелочь. Вырванные связки — ерунда.       А пистолет в руке лучшего друга…       Резкая боль над ключицей.       «Олеж…»       Вторая пробила предплечье, брызнула кровь.       «Мы ведь всегда будем друзьям?»       Что-то лопнуло в районе лёгкого.       «Ты мой единственный друг»       Рвущая боль у желудка.       «…и мне больше никто не нужен»       Последний выстрел, которого он уже не почувствовал.       «…никто»       Его тело упало в лужу собственной крови и месиво, оставленное другими телами. Такими же ненужными, как и его собственное. Их скинули в безымянную могилу. Они были никем. Никто не будет скорбеть по ним, никто не будет носить траур.       Авария, весть о смерти родителей, страх и слёзы. Страшное слово «детдом». Рыжий мальчишка — как луч света. Тайны, которыми они делятся, обещания, которые дают друг другу.       Его глаза закрылись. Последнее, что он увидел, было страшным чёрным силуэтом сатанинского существа, которое полностью поглотило этот последний рыжий лучик света. С этим последний светом рассудка умер Олег Волков. Бессердечный наёмник, которому было место в аду.       Осиротевший мальчика, которого предал единственный друг.

***

      …       …       Предатели попадают в ад. А куда попадают преданные?       …       -…жив! Ещё жив, носилки, быстрей!       «Хватит»       -…разряд.       «Отпустите меня»       -…трубка!..трубка не!..       «Я устал»       Боль. Боль, наполнявшая каждую клетку тела.       Залитый кровью пол. Её так много, что не могут остановить. В людях не бывает столько крови, а она всё льётся…       -…теряем его…       Тишина.       Наконец. Наконец, покой. Больше никаких смертей, никаких убийств, никакой крови.       Ничего.       …звон в ушах. Звук собственного дыхания, чудовищно тяжёлого. Не глубокого — а сиплого. Пять… шесть очагов боли, которые расползались по конечностям и органам.       Мерное пиканье аппаратов. И свет, ядовитым клинком резанувший по больным глазам, стоило чёрным векам едва-едва разомкнуться. На этот короткий жест у него ушли все силы. Он снова провалился.       Провалился сквозь стеклянную шахматную доску и упал в осколки. Его тело, будто тряпичная кукла, насадилось на битое стекло, словно на копья. Кровь потекла вниз, медленно скатываясь по прозрачному стеклу — и в самом низу попадая в бокал дьявола с рыжими волосами.       — Ох, Олег, Олег… сколько мы могли бы сделать вместе. Но твоя никчёмная жизнь не могла закончится красивей. Согласись. Я придал твоей жизни смысл — твоей смертью.       Его тело соскальзывает с копий, они проходят сквозь него. И он падает на ладонь своего мучителя, словно распоротая игрушка.       -…приходил в себя?       «Нет. Дайте мне уйти»       -…показателям да, но…       — Смотри.       На фоне слишком яркого света вырисовалась фигура. Олег смотрел в потолок и ничего не видел, ничего не понимал. А из его глаз стекло несколько слезинок.       — Доктор, он очнулся!       — Позовите того, кто интубацию делал.       — Его уже уволили, вы…       Нет.       Нет, только не это…       Слёзы бессилия покатились сильней, неясно, откуда беря ресурс влаги в иссохшем организме.

***

      — Где…       При попытке заговорить его горло разорвала боль, а тело начало содрогаться. Он страшно закашлялся, будто пытаясь вытолкнуть из себя ком крови. Оборвался один из катетеров. Олег перегнулся через край койки и сильно откашлял кровью в брошенный рядом таз. Его тяжёлое, обессиленное, но жадное дыхание бросало тело в дрожь. Дрожали и его руки, которыми он пытался держаться за край койки.       Когда кашель сошёл на нет, Олег без сил упал обратно на койку, беззвучно простонав от боли. Он был накачан анальгетиками, но они не спасали.       Болело буквально всё. Но он не знал, что пока его попытки заговорить через раз будут заканчиваться так — сильным кровоизлиянием в ротовую полость. Олег приподнял руку, перетащил её на горло, хоть как-то пытаясь унять боль. С кончиков век стекли пара слезинок беспомощной боли. Сейчас сложно было в нём узнать того идеального бойца, выносливого и живучего. Хотя… не выносливость и живучесть ли помогли ему вообще дотянуть до приезда врачей?       Такой был его первый опыт попытки заговорить, задать вопрос, понять, где он. Через несколько дней он узнал, что он был в коме. Что у него пять пулевых ранений (две пули прошли насквозь), был разрыв трахеи из-за неудачной интубации и всё ещё сильная кровопотеря, от которой он ещё не оправился.       Он был жив. Жив… неясно зачем.       Дни напролёт он просто смотрел в потолок и спал, спал и смотрел в потолок. Ему было максимально плохо, причём не только физически. Когда боль и морфий начали его отпускать хотя бы немного — он начал вспоминать, что происходило. Что произошло.       Предан.       Он был предан.

***

      — Паршиво выглядишь, Поварёшкин. Даже в Афганистане, когда нас в плен взяли, ты выглядел лучше.       К Олегу никто не приходил, бывало, целый день. Да, за ним ухаживали — постольку-поскольку. Вне реанимации с ним уже никто не церемонился. Это там для врачей было делом чести спасти человека. Здесь, кажется, его человеком не считали. Так что он не привык к посетителям. Он понимал, что ещё несколько дней и, может быть, его перевезут прямо так, даже не дав возможности ровно стоять на ногах. А что он сделал? Просто следовал приказам любимого человека, который был болен…       —…Поварёшкин.       Так его в шутку называл лишь один человек. Верней, лишь один человек смел так его подкалывать. Для остальных он был Волком.       —…Вадик.       Не став повторять ошибку, Олег выдохнул это шёпотом. Он перевёл тусклый взгляд на пришедшего. Он нашёл в себе какие-то силы слабо улыбнуться. Как тот здесь оказался — Олег не знал, да и знать не хотел. У Вадика была поразительная способность находить способы проникнуть туда, куда ему было надо.       Но даже радость этой встречи была ничем. Она не была способна его растормошить. И тем не менее, Олег буквально пересилил себя и выдохнул едва слышно:       —…в плену… просто кормили лучше.       Вадик усмехнулся, достал из кармана куртки свёрнутый в рулон журнал и начал демонстративно делать вид, что читает его, хотя это, конечно, было не так.       — Тупой у тебя юмор, Поварёха. Знаешь, мне бы щас такую футболку-бойцуху с надписью «я предупреждал». Я бы специально плечи расправил, чтоб ты прочитал получше. Ты подумай только. Волка никто вообще не мог уделать — и тут он попадается в ловушку. И к кому? К психопату-террористу, типа другу со школьной скамьи.       Олег долго смотрел на обложку журнала. И лишь когда Вадим начал говорить про школьную скамью… Олег отвернулся, и в подушку в очередной раз стекла слеза. Как же ему было тошно. Тошно, плохо, паршиво.       -…да. Другу.       Это всё, что он смог выдохнуть. Впервые Олег не видел будущего совершенно. Обычно его голова работала, как отменно отлаженный механизм. В минуты, казалось бы, отчаяния — вроде того же плена — он, напротив, начинал держаться за эфемерное. За мысли о том, как всё будет, когда он выберется…       Теперь он не выберется. Он в это не верил.       —…так что. Скоро меня… выпнут в клетку подсудимого?       Клетку. Решётка. Ошейник. Пять выстрелов.       Грудь Олега снова сотрясло кашлем. Он накрыл рот ладонью, пытаясь кашлять «в себя», не шевелясь, чтобы не было так больно. Отнятая от рта ладонь осталась в крови.       — До сих пор кровью харкаешь? Что тебе этот мудак прострелил?       —…лёгкое. И не только.       Вадик сжал журнал крепче. И стало очевидно, что он ему нужен, только чтобы занять руки.       — Ублюдок этот твой Разумовский. Знаешь, не посади его в Кресты — да, он уже в Крестах — я бы сам…       — Так что, Вад… когда меня судить будут?       Вадим нахмурился и закинул в рот зубочистку. Привычка.       — А то сам не понимаешь. Не довезут тебя. Чисто случайно потеряют где-нибудь по пути. Ты хоть понимаешь, сколько людей положил?       Олег едва заметно кивнул, потом закрыл глаза. Ну конечно. Поэтому к нему и не заходят. Надеются, что он подохнет. Или что случайно отключится аппарат. Или… да. Что ночью к нему тихо зайдёт кто-то из врачей, а утром составят протокол с датой смерти.       «…тем лучше. Хватит с меня»       —…но мне не даёт покоя тот сраный плен. Это же ты нас вытащил.       Олег чуть пошевелился и посмотрел на товарища.       — Не люблю быть в долгу, Волков. Так что вставай-ка на ноги. Я вытащу тебя отсюда. Не хочу терять. Считай за сантименты паршивые, но как-то так.       Вадик придвинул свой стул к койке Олега и чуть наклонился.       — Но никаких больше Разумовских. Ты уходишь на покой. Ясно? Лечение, дом и только потом, может быть, если на жопе не будет сидеться — снова работа.       Олег не ответил. Вадим нахмурился сильней. Мыслительный процесс у Волкова шёл очень медленно и болезненно ещё и потому, что из него не до конца вышел морфий.       —…я сам виноват. Расслабился.       — Ты что же, это ещё и себя винишь, мистер Стокгольмский синдром? Сказал же, Разумовский — паскуда, которых надо зарывать по-чёрному.       Олег попытался сесть, но снова закашлялся. Однако в его взгляде, когда он отнял руку от покрасневших губ, впервые за всё это время появился едва заметный, но живой огонёк. Вадим заметил это.       — Ты идти-то вообще сможешь, в случае чего?       — Смогу. А не смогу… считай… долг уплачен.       Он даже не помнил, что именно он вытащил их из плена. Так было всегда. Благодаря своей интуиции и своим навыкам он, по факту, так многим спасал жизнь во время операций. Вот только его интуиция напрочь отключалась, когда речь шла об одном-единственном человеке.       — Вот и чудесно, Поварёшкин. Оживай. А я скоро за тобой вернусь. И постарайся не помереть до этого, идёт? И помни. Рапорт.       Каждое слово Вадика будто придавало ему сил. Возможно, это было именно то, что ему нужно было услышать.       «Соберись… а то не соберут»

***

      Прошла неделя. Олег начал бороться за жизнь, чему врачи даже удивились. Его жизненные показатели постепенно приходили в человеческий вид, как и он сам.       Вот только с этим нужно было не переборщить. Потому что в один из вечеров Волков увидел, что к его палате приставили охрану.       «Даже раненый Волк может вам башку скрутить прежде, чем вы его услышите»       Из-за того, что он толком не мог говорить — он приучился много слушать. И слышать. Именно такие слова он услышал ночью за дверью, наблюдая, как тени слоняются взад и вперёд, перекрывая крошечный клочок света, выбивавшийся из-под двери из коридора.       Его держали на прицеле.       Последние две ночи Олег не спал и просто был на стрёме. Отключался он только днём — и то ненадолго. А когда он впервые смог самостоятельно встать и пройтись по палате — он отчётливо увидел в глазах местных врачей, что подписал себе смертный приговор.       «Чёрта с два»       В эти дни, часы его спасала военная привычка и выправка: он отключил всё сознание, полностью сосредоточившись на цели. Выжить. Выбраться отсюда.       Не думая о предательстве. Думая только о себе — хотя бы раз в жизни.       Нет, если умирать — то точно не так. Не здесь. Не перед ними. Не от рук этих сопляков и головорезов.