Издалека

      —…прости, задумался. И запыхался.       Вадик хмыкнул, крутанув руль автомобиля. Олег пустым взглядом смотрел в окно, за которым было непроглядно темно. Больница была оставлена далеко позади, Вадим не стал церемониться с персоналом и вытащил Волкова грубой силой. Как он умел.       Они, видимо, ехали на какой-то секретный аэродром. У Волкова даже не было вещей. Всё, что у него было — одна-то сумка — он привёз во «дворец» Разумовского. Оно осталось там. Всё, кроме кулона, который по-прежнему был у него на груди.       —…слушай, я…       — Погромче говори, Поварёшкин, нихера тебя не слышно.       Олег нахмурился, дождался, пока они проедут ухабистую дорогу, чтобы стало потише, потом попытался сказать чуть громче:       —…у меня денег нет вообще. И хаты тоже. Найдётся койка перекантоваться день-два, пока я… дела налажу?       — Так я вообще-то приглашал к себе, если ты ещё не понял, придурок ты контуженный. Ставить тебя на ноги будем. Может, вернём в наши ряды. Сигарету будешь?       Повисла некоторая пауза. А после раздалась тихая, глухая усмешка.       — Посмотри на меня, Вад. Волка можно списывать. Я уже не вернусь в ваши ряды. Так что… нет, это не в долг дружбы. Мне просто нужен день-два, чтобы найти себе конуру, в которой я потихоньку начну сдыхать. А деньги верну. С процентами.       Он не стал брать сигарету, хотя ему этого безумно хотелось. Но он прекрасно понимал, что это вызовет у него страшный приступ кашля на полчаса.       Вадик снова довольно резко крутанул руль, съехал на обочину и заглушил мотор.       — Ты щас серьёзно, Волков?       — Я только что слез с морфия. Синдром отмены…       — Я про деньги, проценты и прочую лабуду. Я понимаю, ты экономист, но всё же. У тебя какие-то конкретные планы? Волков. На меня смотреть.       — Он просто болен, Вадим. Понимаешь? Они осудили больного. Ему просто нужна помощь.       Олег видел, как его товарищ помрачнел. Как резко вышел их машины.       — Дальше пешком. Тут недалеко.       Олег поспешил за ним, иногда кашляя в кулак. Они добрались до самолёта, в котором была ещё пара человек. Самолёт был небольшой — один из их «военных». На Волкова поглядывали, но без особого интереса.

***

      — Вад.       — М? Поварёшка, я думал, ты уже вырубился.       Олег сидел, укутавшись в какую-то холщёвку. Ему снова было плохо физически, поднималась температура от боли, но он терпел. Ему хотелось согреться, но тёплой одежды у него не было. Не было и лекарств, не было анальгетиков. Не было ничего. Этот всего-то часовой перелёт длился для него вечно. Вадим с приятелями выпивали, причём его товарищ пьянел очень сильно и очень быстро.       — Ты сказал… он в Крестах. И… и давно?       — Сам узнаешь, раз тебе так надо. Мы сейчас к фашистам летим. Эй, парни. Налейте-ка Волку, он совсем захандрил.       — «К фашистам»… мы в Германию?       Когда на его слабый голос снова загоготали, Волков уже с трудом видел протянутый ему стакан с пивом. Он отрицательно покачал головой, сказав, что не хочет. Действие лекарств окончательно выветрилось, и на него начало накатывать.       Он поднялся, так и держась за края холщёвки, которая почти не грела, и ушёл в дальний край самолёта. Пока остальные распивали, он попытался поспать. По бледной коже градом лился пот жара, его колотило, зуб на зуб не попадал. В какой-то момент он начал задыхаться, уже не обращая внимания на гул кутежа.       «Если не восстановлюсь — приятели Вадика скинут меня в каком-нибудь Шварцвальде, потому что сам Вад сейчас ужрался в говно… Конечно, он потом их порвёт, но не всё ли равно уже будет. Просыпайся»       Его тряхнуло при приземлении. Его одежда была вся сырая от пота, но жар спал. Будто он заставил своё тело пропотеть и хотя бы немного набраться сил. Его ресурсы по-прежнему поражали. После всего, что он пережил, даже резкий отказ от мощных лекарств не выходил ему боком так, как мог.       Дальше были машины, Олег снова попытался подремать. Он собирал силы по крупицам. Пока они резко не остановились, пока Вадим не вышел из машины и не открыл перед ним дверцу. Взгляд Дракона был мрачен.       — Раз ты решил снова бежать к своей рыжеволосой бестии — я тебе не помощник. Вот, — он швырнул Олегу сумку с вещами. — Денег на неделю, кое-какие шмотки с ребят, которым они уже не нужны, и пистолет на дне. Пуля одна, если что. А вот тут (он кивнул на здание) можешь обустроиться. Хостел для гастров, зато документы спрашивать никто не будет.       Вадим ухватил его за плечо и притянул к себе, чтобы обнять. Однако при этому он выдохнул ему возле уха:       — Если на тебя начнётся охота из-за твоего Разумовского — я тебя больше спасать не буду. Ты сам выбрал этот путь.       —…спасибо, Вадик.       Олег отстранился от него, похлопал по плечу. И, так ничего больше и не сказав, не отреагировав на его слова — прошёл в хостел. Уже минут через десять он сидел на койке держась за перевязь над лёгким. Это была самая болезненная пуля. Где-то в углу комнаты храпели рабочие после смены. Место было довольно паскудное, но здесь хотя бы не требовали никаких бумаг и не задавали вопросов.       Никаких вещей. Никаких документов. Немного денег и пистолет.       Олег опустил взгляд. Пистолет казался самой лучшей идеей. Но… что-то его останавливало.       «Ладно. Соберись. Сначала… да, сначала нормальный сон»       Он укутался в одеяло, снова отрубившись. Проснулся, к своему ужасу, он только через сутки. Ничто не смогло его разбудить, хотя, судя по всему, тут много, кто ходил. Его легко могли обокрасть. Если бы у него было, что красть…       Сон немного вернул ему силы. После он спросил, где можно помыться. Приняв холодный душ и снова ужасно закашлявшись, Олег на какое-то время снова вернулся под одеяло, чтобы согреться и унять кашель. Ему пришлось объяснять подошедшему хозяину на ломаном немецком, что это не туберкулёз, а последствия травмы. Но он понял, что и здесь ему теперь будут не рады.       Поэтому он ушёл. Поев что-то максимально дешёвое, он купил себе нормальные штаны и свитер. Следующие полдня он провёл за поиском «документов». С этим было сложней, но он знал нужные места. К Вадику он больше обращаться не хотел. Тот, очевидно, был зол на него…       А на следующий вечер он уже спал в самолёте, жалко закутавшись в выданный стюардессой плед. Когда они приземлились, стюардесса наклонилась к нему со встревоженным лицом, спрашивая, нужна ли ему помощь. Олега снова било в ознобе жара. Обтекая потом, он отрицательно покачал головой. И вскоре вышел в Пулково.

***

      Следующий день был снова в хостеле. И хостелы России, даже дорогие, были намного страшней дешёвых гастровских хостелов Германии…       Ещё день в перерывах между сном, приступами кашля и едой. Он наладил свои старые счета, которые были зашифрованы. Зашифрованы…       Ещё через день он лежал в маленькой снятой студии. Она была почти не обставлена, была только кухня почти без утвари, диван и пустой шкаф. Олег смотрел в потолок, слыша каждый шорох с улицы — участь первого этажа в далёком Мурино.       Итак, он выбрался оттуда. У него были новые документы. Он нашёл деньги. Он мог позволить себе лечение.       Но… зачем?       Зачем теперь ему было всё это? Зачем он выжил? Просто чтобы знать, что он в одном городе с предателем?       Олег по привычке закурил, забывшись, однако тут же резко сел, захлопнув рот ладонями, но всё равно раскашлявшись. Кашель дошёл до кровавой рвоты. В итоге у него не оказалось сил встать и вытереть всё. Он потерял сознание просто от мыслей. На него накатило. И он рухнул на диван, больше не в силах заставить себя подумать о чём-то ещё. Спасать кого-то? Нет. Он пока не был в состоянии спасти даже себя.

***

      Его дни тянулись бесконечно долго. Он относительно восстановился, кашель уже не сопровождался рвотой или кровью. Но питерская погода стала для него настоящим испытанием. Теперь он был вынужден одеваться куда теплей, чем того требовала температура за окном.       Вот только он этого не делал.       И приходил в одно и то же место, если вообще выбирался из своей крошечной студии. Конечно, он надеялся, что рано или поздно завяжется драка, из которой он не выберется. Он не сдался бы просто так — не тот характер. Так что Олег просто ждал соперника, который будет сильней него.       Но в какой-то из таких вечеров он услышал разговор, сидя за одиночным столиком. Что-то про фанатиков, каких-то богов, аватары, жуткую хтонь… и прозвучала заветная фамилия.       Разумовский.       А потом еще несколько страшных слов.       Рубинштейн. Сектанты. Раздвоение личности.       Что-то в нём переключилось.       Он забыл о том, что у него всё ещё был реабилитационный период. Забыл, что в нём было алкоголя больше, чем плазмы крови. Забыл, что его использовали, как пешку, и расстреляли в упор.       Раздвоение. Он же видел это своими глазами. Видел, как меняется его друг. Как на смену Серёже приходит чудовище.       Это его не оправдывало. Нет. Но это оправдывало Олега. Оправдывало ту слабость, которую он проявил. Ту скудную надежду, за которую зацепился.       Эту ночь он не спал. В его студии не горел свет — только свечение монитора небольшого нетбука освещало бледное лицо.       Его вырубило под утро, но он поставил будильник.       Когда всё это случилось? Когда Серёжу уволокли сектанты? Он не знал. Пока не знал. За это время могло произойти решительно всё. Всё, что угодно.

***

      «А сможешь ли ты его простить, когда увидишь?»       Олег отчётливо услышал этот вопрос у себя в голове. Будто у него тоже началось раздвоение. И эта его личность напоминала, что сотворил Разумовский. Олег замер, убирая пистолет в кобуру.       «А сможешь ли ты жить, зная, что не помог ему?»       Кобура защёлкнулась.       «Ты сделаешь всё, что сможешь. А об остальном… подумаешь потом»       Он дал себе обещание. Который раз он подвергался импульсу и действовал так, будто его что-то вело. Возможно, та самая интуиция. Или нечто иное. Нечто куда более глубокое.       С воскресшим Волком мало, кто хотел работать. Поэтому он ещё немного задержался. Но в итоге… в итоге план был разработан.       Верное самоубийство, если хоть что-то, хоть один крошечный шаг пойдёт не так. Безумное спасение, если всё пройдёт гладко.       Олег запер дверь и оставил ключи под ковриком. На столе в кухонном отсеке лежала наличка — за месяц вперёд. Он знал, что сюда не вернётся ни при каком раскладе. Это уже будет опасно. Вернётся ли он вообще?       «Что ж… пусть так. Пусть это будет последняя охота Волка»

***

      Это место было слабо похоже на то, что Волков видел раньше. Здесь был настоящий хаос, будто только что прошлась война. Будто кто-то уничтожил здесь всё, что было. Олег видел эту картину хаоса, когда они подлетали. В маске и шлеме было видно только его глаза, а в них едва ли кто-то вглядывался, иначе они бы выдали его с потрохами, как он сам думал.       То, что ему удалось проникнуть в этот мизерный отряд, он уже посчитал чудом. Первый шаг был выполнен. Оставалась задача немного сложней.       Олег боялся момента, когда увидит ЕГО. Ведь то, за что он зацепился взглядом в новостях, ему совсем не понравилось. Этот безумец… может быть, тот Серёжа, которого он знал — погиб. И остался только сумасшедший маньяк.       «Не отвлекайся. Думать будешь потом. Вытащить его — а дальше… дальше пусть идёт своей дорогой»       Так он повторял себе из раза в раз. Так было пока что легче. И вот его посадили в вертолёт.       «Не оборачивайся. Дотерпи до конца»       Олег сжал пистолет в кобуре.       — Всё, взлетаем уже!       Выстрел, тихий из-за глушителя, утонувший в шуме лопастей. Второй, вырубивший второго пилота.       Птица взлетела. Разумовский был без сознания, в оранжевой форме заключённого.       «Не оборачиваться. Включить режим невидимки»       Стелс укрыл их от глаз радаров. Олег не преувеличивал, когда говорил, что у него не было специальной подготовки по вождению вертолётов, но с этим справиться смог. Пришлось отключать автопилот. И скрываться.       «Нет. Не оборачиваться…»       Наступила ночь. Вертолёт с трудом, но приземлился где-то у заброшенной базы, куда и добраться можно было только по воздуху.       Замести следы.       Он поднял его на руки. Так… так изменился. Стал совсем лёгкий. Впавшие щёки.       «Прекрати. Сосредоточься, у тебя мало времени»       Уложил на подготовленный матрас. Запер дверь. Вернулся к вертолёту, снова поднял его в воздух и… сбросил в озеро, сам спокойно выбравшись заранее.       Оставалось самое сложное. Вернуться. Он долго не мог заставить себя пройти к заветной камере. Но когда оттуда начали раздаваться звуки, Олег, всё же, попытался собраться. И вновь… в нём включился режим «работы».       Он взял поднос, на котором лежала еда и бутылка воды. И, пересилив себя, распахнул дверь.       Кусок яркого света выхватил из темноты комнаты это яркое оранжевое пятно. Растерянное лицо, но сведённые в недовольном жесте брови. Будто он готов был обороняться, будто ничему не верил.       Олег даже не услышал первое обращение. Он просто съедал глазами человека, стоявшего перед ним. И за эти несколько секунд он успел оценить все изменения, которые с ним произошли.       Сильно отросли волосы. Впали щёки. Стала бледнее кожа. Глаза будто потемнели, но лишились какой-то примеси. Ушла эта желтизна линз, вернулся васильковый оттенок, какой был в детстве. Куча царапин и грязи на лице. Кажется, был сломан нос.       — Олег? Но как ты…       Пять выстрелов.       Дверь захлопнулась.       Олег не был святым и не был добрым. Он был живым человеком. И как бы в нём ни боролись чувства, было ещё живо другое: память о предательстве. Боль, стрельнувшая в места, изуродованные пулями. Скрежет в горле.       Олег резко отвернулся от двери, сделал несколько шагов, остановился. И накрыл лицо рукой, зажмурив глаза.