(м)не больно

— Ваш заказ, — невысокий мальчишка в цветастой жилетке протягивает бумажный пакет и улыбается широко, солнечно, забавно сморщив веснушчатый нос. — Удачного дня! — Спасибо, — ответ ему неожиданно требует таких сил, что едва закрыв за курьером дверь, Разумовский прислоняется к ней спиной и чувствует себя так, словно он на последнем издыхании. В нём энергии половина процента, вторая половина — изматывающая тоска, и это всё, что есть у него в наличии. Он стоит с закрытыми глазами, считает про себя до пятнадцати, вспоминает рандомные факты на каждую цифру, чтобы заземлиться, и ему почти даже помогает. Дверь за его спиной холодная, а где-то за ней слышится привычный городской шум — автомобили, дети, собаки, разговоры. Много всего. И если бы это имело хоть какое-то значение... Разумовский выбирает Балтимор почти случайно. Он выходит из душного здания аэропорта, потому что его рейс задерживают на час-пять-шестнадцать, а потом и вовсе отменяют. Нью-Йорк встречает его острыми шпилями, разрывающими серое небо; Серёжа чувствует себя таким же — выцветшим и изорванным на части. Он заселяется в гостиницу и засыпает под двумя бутылками рома, от которого начинает тошнить с самого первого бокала. Сон глухой и чёрный, и на самом деле, Разумовский благодарен за это. Он просыпается поздним вечером на исходе следующих суток; голова чугунная и отзывается болью на любую мысль; кровать непозволительно огромная — хватает места раскинуться звёздочкой; потолок тёмно-серый и с золотистыми искрами огней из окна. Если немного напрячь воображение, можно представить, что он в своей спальне в башне Vmeste. Вокруг пустота, за окном городской шум, а у него только едва слышное гудение техники, готовая к ответу Марго и Олег где-то на другом конце континента. В сущности, ничего особо не изменилось, переменные остались те же, только поменялись местами: в стылом Питере /его не ждёт/ Олег. Про Леру Серёжа очень старается не думать. Он оседает в Нью-Йорке на несколько дней, гуляет по музеям и галереям до позднего вечера, и это единственное, что помогает ему немного абстрагироваться, ненадолго забыть о бесконечно ноющей боли в груди и вытаскивать себя из топкого болота. Рывками за волосы, болезненно и безжалостно, но пусть лучше так, пусть по живому, с кровью и мясом, чем позволять душевному расстройству снова взять верх. Серёжа старается. Ему бы работы непочатый край, чтобы без продыха, чтобы снова не спать ночами, строчить коды до белого шума перед глазами и падать потом без сил на несколько часов, когда остаётся только вязкая словно мазут чернота. Совсем как раньше, когда цифровой мир оставался для него единственным спасением от расцарапывающей внутренности тоски и горечи, жгущей ноздри амфетаминовой стружкой. Он гуляет по набережной Гудзона со стаканчиком кофе, который не греет заледеневшие руки, и в целом, это почти как в прошлом, когда они гуляли с Олегом, когда он брал его ладони в свои, большие и вечно горячие, и грел, иногда целовал костяшки, если рядом не было никого. В сердце снова пронзительно ноет, глаза начинает щипать, и Разумовский заставляет себя поверить, что это просто из-за ветра, бьющего в лицо. В Питере тоже так было. Тоже. Не раз. Он попадает на Пенсильванский вокзал случайно, но какая разница, в самом деле? Через пятнадцать минут отправление до Балтимора. Серёжа не думает и просто поддаётся порыву. Он покупает маленький дом, одинокий и отдалённый от других, такой же, как он сам. Переступает порог и, едва захлопнув за собой дверь, скатывается по ней на пол. Перед глазами тёмный подвал, в котором Олег его запирал после спасения, треклятый рыжий комбинезон, напоминающий обо всех деяниях, и холодная дверь, равнодушная ко всем его мольбам. — Прости меня, — шепчет Разумовский одними губами. Воспоминания накладываются на настоящее. Ему это знакомо. Он не удивится, если услышит шаги где-то сбоку, не удивится, правда. Разве что грудную клетку вскроет по новой, и щёки снова окропит солёной влагой. Балтимор недостаточно огромный, чтобы свести с ума, но достаточно большой, чтобы затеряться в толпе. Разумовский оглядывается по сторонам и вглядывается в разноцветные макушки скорее просто по привычке, нежели из какого-то опасения. Он не скрывается, не прячется, и на самом деле, всё ещё лелеет в остатках сердца хрупкую надежду, что Олег найдёт его. Бросит всё, бросит Леру и Питер, сорвётся, найдёт его во всём этом мире, как когда-то до этого. Каждый раз, когда раздаётся стук в дверь, у него замирает сердце, падает на секунду в пятки, и начинает глухо пульсировать в висках. Каждый раз, когда улыбчивый курьер протягивает ему кофе или бумажный пакет с фастфудом, что-то внутри у него по кусочку умирает. Не приедет. Олег к нему не приедет. Конец. Разве так сложно с этим смириться? — А вдруг ты не вернёшься ко мне? — Я всегда к тебе вернусь, Серый. — Вернись ко мне, — сиплый шёпот на грани слышимости. Ладони сводит, подставка со стаканчиками кофе едва не летит на пол. Шумный вдох, выдох, задержать дыхание и протолкнуть в горло тугой ком, чтобы погасить в зародыше очередную истерику. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Надо возвращаться к работе. В Америке Разумовский окончательно убеждается, что нелегальный бизнес везде одинаковый, а у крупного легального просто слишком хорошие юристы и ещё пара групп людей, умеющих подтирать хвосты. Он цепляет себе несколько заказов, пишет программы, взламывает государственные и банковские структуры одну за другой и даже обзаводится некоторой славой. Здравый смысл иногда отвешивает подзатыльников, сопоставляя рациональное с желаемым, но уж лучше так. Лучше с головой в скрипты и коды, лучше работать на износ и до белого шума перед глазами, до обмороков от усталости, чем изводить себя и позволять эмоциям пожирать всё на своём пути. Иногда его накрывает. Накрывает так сильно, что не получается сопротивляться. У него одна из стен в спальне исписана коротким убористым Скучаю, скучаю, я так сильно скучаю на нескольких языках, карандашом-ручкой-фломастером, от самого потолка и вломано в плинтус, местами чуть-чуть съезжая — потому что руки в припадках дрожат как у эпилептика. Он рисует, рисует так много, сколько не рисовал даже в детстве и юношестве; у него на страницах Олег — лёжа, стоя, в профиль, в три четверти, всё по памяти — а помнит Серёжа каждую чёрточку — поворот головы, улыбку, разлёт ключиц, колено, ступню; он рисует как одержимый, пока перед глазами не становится совсем мутно. Страницы скетчбука местами помяты и покороблены от капнувшей влаги, размыты кое-где линии чёрной ручки в неопрятные кляксы. Серёжа не выбрасывает, не рвёт их, как делал раньше; прижимает к себе, когда становится невыносимо совсем, или водит пальцем по нарисованным скулам и кончику носа, разговаривает словно с живым и так хочется выйти в окно или застрелиться... Серёжа не понимает, для чего он живёт и что делает, но у него какое-то негласное обещание, данное не то самому себе, не то про себя Волкову, что он выживет, что он справится, что он сделает всё, что будет в его силах, не сдастся. Не сдаваться так тяжело, так выматывающе, а вот приучать себя к одиночеству — иронично, но до боли знакомо. Так уже было с ним раньше, когда пришла вшивая похоронка, и крыша у него полетела на ускорении. Сейчас Птицы с ним нет, никого нет, на самом деле, ни голоса в голове, ни уродливой чёрной тени из-за плеча, ничего. Есть Олег, у которого Лера, и которому нафиг не сдался Серёжа /какой-то там, где-то там из-за него умирающий по частям/. Серёжа, разумеется, за ним наблюдает. Серёжа в курсе, что три недели назад Олег Волков оставил в бутике Тиффани почти шестьдесят три тысячи евро, и Серёже больно от этой мысли, как от ножа под лопатку, потому что он знает что Олег покупал. Помолвочное кольцо, не иначе. Серёжа тоже хотел обручальные от Тиффани. Это неправильно Он сжимает в пальцах корни волос и тянет, пока в глазах не начинает чернеть. Это неправильно Это Его кольцо должно быть у Олега в бархатной бирюзовой коробочке. Это неправильно Это не он должен лезть на стены от боли, это не он должен задыхаться, не он!... Он! Ты! Ноутбук тогда чуть было не улетает в стену, а хочется головой, так же, с размаха. Он мечется по всему дому как раненый зверь, не в силах найти ни покоя, ни места, с желанием разве что содрать с себя всю кожу и упасть в ванну с солью, валяться там, пока дыхание не вышибет от боли. Он сидит у окна до глубокой ночи, обнимает дрожащей рукой колени, во второй держит наполненный ромом бокал, который остаётся нетронутым. Он засыпает, прислонившись виском к холодному стеклу, за окном у него уже вовсю деревья покрываются зеленью, а в груди по-прежнему стылая питерская морось. Интересно, Олег там не мёрзнет?... Его бы поздравить, наверное, с помолвкой, его и Макарову, пардон, Волкову; Серёжу пробирает смешок ледяной и нервный, по ушам бьёт разорванная струна. Телефон лежит рядом, издеваясь, в записной книжке всего пара рабочих контактов, и номера Олега среди них нет, потому что номер Олега у Серёжи выгравирован на подкорке. Серёжа уверен, что Олег возьмёт трубку, даже с засекреченного трижды номера — он постарался, чтобы его ни за что не отследили. Ему так хочется сказать: — Неужели ты не скучаешь по мне, Олежа?... Нет! Нет, не так! — Я скучаю, Волче. Прошептать одними губами: — Я так сильно люблю тебя. Так сильно люблю тебя — замерзает на губах весенним инеем, слёзно-солёным, не смывающимся ни водой, ни даже мылом. Разумовский перекрывает его бесчисленным количеством бальзамов со всякими сладкими ягодными привкусами, но ранки на губах всё равно противно щиплет от въевшейся соли. Про себя считая до десяти, Разумовский убирает телефон на верхнюю полку, чтобы не мозолил глаза, достаёт свой горький до невозможности двойной эспрессо и падает в кресло. Пора возвращаться к работе.