(м)не больно

— Я скучал. Где-то вдали падает на каменный пол капля воды. Падает и разбивается, Серёжа разбивается вместе с ней. Ладони будто свинцовые, неподъёмные, потереть глаза не получается-не выходит. Серёжа жмурится-жмурится-жмурится до разноцветных пятен, до полуколец как под ЛСД, и глаза открывает снова совсем испуганно, рыжие ресницы дрожат бесконтрольно. Олег на противоположной кровати не растворяется серой дымкой и не рассыпается грудой осколков; белый свет из окна хорошо освещает его лицо, всё такое же уверенное и спокойное; руки на груди сложены, на безымянном кольцо — у Серёжи такое же кольцо на рёбрах, сдавливает до хруста костей и удушья. У Серёжи вместо взгляда паника — метается к каждой мелочи: к едва заметной проседи в тёмных волосах, к расстёгнутому воротничку рубашки, к тонким морщинкам в уголках глаз. Они не виделись, кажется, целую вечность; Серёже дурно, потому что уровень незнакомства между ними превышает все мыслимые пределы. Олег не был таким незнакомым даже когда вернулся из армии спустя два года разлуки, даже когда с того света восстал, дважды! — он не был таким чужим. Серёже страшно, его бережно хранимый и лелеемый образ ломается с громким хрустом, разлетается на осколки об твёрдый голос — с родными нотами, но всё равно словно из другого мира. — Даже не скажешь ничего? — усмешка короткая и беззлобная, но она всё равно бьёт поддых. Разумовский сглатывает туго, чувствует движение кадыка в воротничке рубашки. Посмотреть в глаза — почти подвиг, Серёже бы сто баллов из ста уже только за то, что выдержал. У Олега глаза всё такие же глубокие; у Олега взгляд всё такой же уверенный и тёплый, и не метается по всей комнате, в отличии от Серёжиного, почти панического. — Я скучаю, — голос падает в сиплый шёпот всего на двух словах. Больше ничего сказать не выходит, самое сокровенное рвётся наружу со всех цепей, самое главное, стынущее у него на губах морозной наледью. Серёжа сдаёт себя с потрохами сразу же. Они сидят на старых кроватях, скрипуче прогибающихся под ними; в комнате уныло и серо, в воздухе витает едва заметная пыль, а батареи не греют ни черта; хочется нацепить на себя свитер или даже два, но в наличии только выцветший плед, проеденный по углам молью. Комната детдома такая же, какой Разумовский её запомнил со времён своего детства, ничего не изменилось. Вернее... Раньше они с Олегом вдвоём сидели на его кровати у окна, Серёже не было так холодно, и сердце не отбивало изнутри азбукой Морзе «SOS» — Я тоже. Серёжа вдохнуться пытается — не выходит, в лёгких пустыня как в рассказах Олега про жаркую Сирию; кровь то ли к голове, то ли обратно, в пятки, — в ушах шум-гул, и ладони ледяные-ледяные-ледяные, Серёжа их не чувствует, скребёт по покрывалу ногтями и стискивает пальцами колючее покрывало, чтобы не потерять сознание. — Ты не говорил, — на выдохе, хрипло, с болью, с трудом продираясь через колючие заросли, проросшие в горле. — А ты спрашивал? — Олег убийственно спокоен, во взгляде почти укор. Серёжа не выдерживает, не вывозит, опускает голову и за рыжие волосы прячется, губы кусает. Он не плачет-не плачет-не плачет, но нахлынувшее удушье просачивается в уголки глаз влагой. — Ты спрашивал? — повторяет Олег ровно, Серёже этот голос как унизительный подзатыльник. — Ты звонил? Писал? Интересовался? У Олега есть право его обвинять, во всём обвинять и во всём упрекать, отчитывать как маленького и слать нафиг извинения-мольбы, Серёжа наворотил столько, что не откупится никогда в жизни, не отмоется от этого и не заслужит прощения. — Ты скучаешь по мне? — губы дрожат, во рту горько, перед глазами стены дома в Балтиморе, перед глазами исписанная стена, изрисованный альбом, пустая постель и фотография в белой рамке, на которую не взглянуть без боли. Спрашивать — эгоизм, но это всё, что Серёже нужно, Всё! — во всём их огромном мире. — Всегда, — у Олега голос не меняется совсем, всё тело как застывшее в белом мраморе. Взгляд — только взгляд живой, такой, какой был до треклятой Венеции и Серёжиного безумия; живой и не стылый, не ледяной как бездонный космос. — Ты меня любишь? — вопрос — надежда в последней инстанции. Серёже не будет жаль умереть, если Олег покачает головой как когда-то раньше. Он просто не вынесет этой боли снова, не соберёт себя по осколкам ещё раз. Но Олег молчит и в глаза смотрит пристально, у Серёжи лёгкие и сердце ждут вердикта, застынув. Не слышно капающей воды, не слышно ветра, не слышно даже часов, ничего. Тишина давит на плечи и дышит льдисто в загривок. — Олег?... — почти беззвучно, отчаянно; у Серёжи выговорить получается лишь четыре последовательных буквы, самых родных и близких. Олег не говорит ни слова, в лице не меняется. У Серёжи сердце дрожит от страха, затапливающего до самого верха; в переносице свербит, и сбивает дыхание. — ...пожалуйста, — сипло, на тонкой грани накрывающей нервной истерики. В памяти вспыхивает, огнём обжигая нервы, холодный подвал и тяжёлая дверь, с грохотом хлопающая перед носом. Рывок непроизвольный, необдуманный, на это просто нет времени; Серёжа перед Олегом на колени падает, на грязный пол сгружается и голову задирает, кусая губы. Не трогает, помнит строгое Нет и глухое рычание, — и пальцами по колену скребёт и сжимает ткань, смотрит умоляющей псиной. — Олег... Тяжёлый взгляд ботинком бьёт в солнечное, до крови в ладонь от кашля; у Серёжи земля из под ног уплывает и смазывается вся комната. — Олег? — головой по сторонам в тревожной панике. — Серёженька. Серёжа на самый родной голос оборачивается как по команде. — Олег?... — шепчет искусанными губами, слизывает алое; ледяными ладонями трёт глаза. А когда открывает — перед ним пустой класс, за окном светит яркое солнце, вокруг одинокие парты, а дверь кабинета заперта на два оборота ключа. У Серёжи ужас разливается по венам, потому что он помнит, Всё помнит; пустой кабинет, в котором его запирали во время очередного приступа, строгий голос учительницы и чёрные когти, огромные крылья, глаза, наливающиеся злобой. — Серёжа, — из-за спины, бархатно и знакомо. Вот так не было... Обернуться страшно до одури, по спине в поясницу ледяная дрожь скатывается каплями. Игнорировать — никак, Серёжа собирает в кулак всю волю, которая осталась. Глаза расширяются от страха, сердце бьётся раненным зверем в глотке. Перед глазами Олег, взрослый уже, самый любимый, спокойный как море во время штиля — Да как у него получается, боже? На груди серебряная подвеска, спина идеально прямая, руки сложены в карманы, взгляд сосредоточенный и уверенный, только глаза — голубые! Голубые! — как весь тот самый кошмарный год. — Нет-нет-нет... — шёпот застывает на губах на повторе, мороз забивает лёгкие; Разумовский делает неуверенный шаг назад, а потом ещё один, пятится, пока не запинается о ножку парты(-или о свои ноги?), пока не падает на пол, смотря на /Олега/ снизу вверх, отчего тот кажется ещё больше и ещё опаснее. Серёжа знает, этот Олег не приносит ничего кроме невыносимой боли. Этот Олег вообще ничего общего с Его Олегом не имеет. Разумовский отползает ещё назад, пока лопатки не прижимает к холодной стене вплотную. — Ты скучаешь по мне, — Олег говорит спокойно, утверждает — не спрашивает. Серёжа сглатывает, противится — головой мотает из стороны в сторону осоловело и глаза жмурит, чтобы не видеть-не видеть-не видеть... — Не по тебе! Ты мне не нужен! — А тебе ведь так долго было плевать на это, — Олег присаживается с ним рядом на корточки, получается почти что лицом к лицу. У Серёжи от отвращения тошнота скручивается в животе спиралью. — Уйди, — голос дребезжит от ненависти, от боли и отвращения. — Я стал тебе отвратителен? — Ты не он-не он-не он... — Серёжа уши зажимает ладонями и голову опускает низко-низко; щёки горячие и мокрые. Серёжа его ненавидит, и себя тоже, своё больное сознание, контроль над которым утекает из пальцев песком. Он не понимает, что происходит, у него ужас в каждую клетку ледяным осколком. — Но ты ждёшь его, — Олег руку ему на плечо — Серёжа дёргается как от удара хлыста, глаза распахивает и об Олега как о стену с размаха. Губы в тонкую полосу, чтобы не закричать, не завыть, потому что... Что он должен сказать? Что не скучает? Не ждёт? Не любит? Отболело-отпустило-прошло? Да нихрена подобного! Любит! Скучает! Ждёт каждый день! По рукам себя бьет, на автомате набирая зазубренный на подкорке номер! Скулит от уничтожающей боли, просыпаясь в пустой, слишком пустой для него одного кровати! Его кроет как снежной лавиной, трясёт в приступе, горло в кольце. Вдохнуть — никак. А Олег его по голове успокаивающе ладонью гладит. Серёжа не в состоянии дёрнуться-вырваться, не в силах сопротивляться. — Ты скучаешь по мне? Не по Тебе, по Олегу, Своему Олегу... В глаза бьёт стробоскопом, в мареве рвётся класс и Олег, рвётся кошмарный сон лоскутами, возвращается спальня и чёрная ночь. Серёжа глаза открывает, жадно хватая ртом воздух, сжимает влажными пальцами одеяло; всё тело липкое и холодное от испарины. В груди сердце колотится заполошно; болит, будто он задыхался. Отголоски кошмара нагоняют эхом сквозь поток сбитых в одну кашу мыслей. Ты скучаешь мне? Серёжа набок переворачивается и ладонями закрывает лицо, трёт кожу до тянущей боли, которая не возвращает ему спокойствие ни разу. В груди ноет, скребёт об рёбра тоска вместе с бесконечной усталостью, одиночеством. Серёжа знает, что никогда никого к себе уже не подпустит так близко, как подпустил Олега когда-то на истоке жизни. У Серёжи перед глазами счастливый не с ним-не с ним-не с ним Олег где-то в дождливом Питере, Лера, обнимающая его за плечи и целующая в шею-плечо-ключицу; дворец в Венеции и сумасшедший смех, от которого в ушах звон; Олег с тёплым пледом на пороге подвала и горячий чай, потому что Разумовский замёрз; летний лагерь и Олег, рвущий ему яблоко с дерева... У него с Олегом — целая жизнь в прошлом. Губы снова сжимаются в полоску. Ты скучаешь?... Он тянет за собой одеяло, выходит на крыльцо, падает на ступени и раскалённой головой облокачивается о перила. Выкуривает три сигареты подряд — никогда не любил, но любил Олег, Серёже прикоснуться к нему хочется до потери пульса; у него руки дрожат, подкурить получается только с пятого раза, но раздражение глохнет где-то глубоко внутри. Серёжа смотрит на белый кругляш луны, зависший высоко над деревьями, выпускает дым и где-то на задворках позволяет себе подумать — А может Ты тоже сейчас смотришь на луну?... А может?... ...ты скучаешь по мне?