ненаучная фантастика

      раз.       небо голубое, розы красные, фиалки лиловые. сайондзи к лицу бордовый.       они сидят друг напротив друга в кофейне. на улице дождь, у сайондзи всё ещё мокрые ресницы, и концы волос выпрямляются от влаги. кацура чувствует отсюда, какие у неё холодные пальцы.       у сайондзи, оказывается, есть парень.       кацуре, оказывается, не всё равно.       небо голубое, розы красные, сайондзи нравится всем вокруг, и это было очевидно, кацура — круглая дура, что просчиталась, потому что такие как она в принципе никогда не бывают одиноки.       фиалки лиловые. кацуре её парень совершенно не нравится.       сайондзи познакомилась с ним на стажировке, и они полгода потом провели порознь, и сейчас он к ней приехал, и это любовь. но кацуре он не нравится.       кацуре не нравится, что он даже не попытался выучить японский и они разговаривают только на французском.       кацуре не нравится, что он неотёсанный болван, который и шагу ступить не может без неё, и что сайондзи сейчас вместо того, чтобы проводить с ней время, пытается ему объяснить, как ему доехать до дома.       кацура — замечательная подруга, так что она говорит:       — он тебя сейчас с ума сведёт. можешь просто поехать к нему, — и каждое слово режет горло, но она улыбается так ярко, что сайондзи верит.       что сайондзи протягивает руку и кладёт поверх руки Кацуры, немного сжимает, — и пальцы у неё и правда холодные, как декабрьские ночи.       — ты будто единственная на этой планете, кому есть до меня дело, — и улыбается в ответ. кацуре хочется верить, что хотя бы её улыбка из них двоих искренняя.       такси приезжает, и они прощаются, и сайондзи исчезает где-то в бескрайнем размытом токио.       кацура сжимает руки в кулаки под столом и запрокидывает голову, чтобы не расплакаться, смутно надеясь, что никто в ее сторону сейчас не решит посмотреть.       от сайондзи остаётся только отпечаток губ на кофейной чашке.       два.       — я не очень люблю громкую музыку, — сайондзи поднимает на неё голову, видимо, почувствовав присутствие.       кацуре хочется верить, что это потому что между ними что-то есть. кроме расстояния в меньше метра.       сайондзи идет бордовый, и она уже об этом думала. может даже не раз. может даже не два. может даже это вообще не выходит у неё из головы.       — если хочешь, можем уйти, — кацура подсаживается к ней, такой максимально уединённой, отрешённой, закрывшейся. хочется что-нибудь накинуть ей на плечи, чтобы было как в романтических фильмах, чтобы она забыла вернуть пиджак, а потом на следующий день взяла его в руки и почувствовала запах парфюма кацуры, и поняла, что жить без неё не может, и всё у них было бы хорошо.       но на улице плюс двадцать с чем-то.       — а давай, — и сайондзи, пытаясь встать, вдруг покачивается и чуть не падаёт на неё, утыкаясь лицом в рубашку. почему-то даже от её волос пахнет шампанским.       и они остаются у кацуры, и, пока сайондзи занимает ванну, смывая косметику, она обнаруживает, что часть макияжа осталась на кипенном полотне рубашки.       и это заставляет кацуру чувствовать что-то неопределённое.       три.       розы красные, фиалки лиловые. ито убеждает сайондзи обновлять инстаграм чаще раза в год.       кацура наблюдает, как она своими длинными тонкими пальцами перебирает цветы и обретает стебли, выставляя идеальную композицию в вазе.       — я ведь очень закрытая сама по себе, — она поправляет цветок так, что он смотрит почему-то на кацуру. — мне не нравится делиться информацией о своей жизни, тем более, на какую-то аудиторию.       ни в одном из языков, на которых говорит кацура, нет достаточно ёмких слов, чтобы описать её. у неё уникальная мимика и неповторимые жесты, бархатный голос и серебряный смех. это уничтожает. и это приятно.       кацура балуется с фотоаппаратом — старый плёночный кодак, который у сайондзи непонятно откуда и который она так и не смогла приспособить, так что он пока живёт у кацуры, которая слишком много слушала и читала про это в средней школе.       кацура балуется с фотоаппаратом — запечатлевает сайондзи, с лентами в волосах, в шёлковой пижаме, с цветами, в солнце, в смятении. она пожимает плечами, но не возражает.       потому что отношения портятся, и воспоминания стираются, так что кацуре хочется это запечатать. чтобы никогда не забыть, что такое было. чтобы никогда не забыть, что у них могло бы быть.       так что она через какое-то время проявляет снимки и отправляет их сайондзи. та ставит реакцию со следом от поцелуя. кацуре кажется, что она ставит такие всем. кацура не знает наверняка.       тем же вечером сайондзи выкладывает эти фотографии. и это кажется более важным.       четыре.       всё в беспорядке, и всё — беспорядок, и кацура оглаживает её спину через слои рубашки и твидового пиджака, стараясь держать её в руках, потому что себя — не получается, потому что сайондзи целует её так, будто они — дорвавшиеся друг до друга любовники, разделённые ужасами войны, будто завтра солнце не взойдёт.       всё в беспорядке, и всё — беспорядок, и это всё произошло так глупо и внезапно, и слетело с языка так просто и отчаянно, и ледники растаяли, и небо разверзлось.       и всё встало на места, щёлкнуло, как деревянные головоломки, сложилось в единую картину, всё на месте. всё где надо.       кацура отрывается усилием воли, потому что им всё ещё, к огромному сожалению, нужно дышать. и всё в беспорядке, и всё — беспорядок, и у сайондзи помада смазалась так, как вообще не должна была, и она оглядывает её в ответ и говорит:       — а ведь я специально брала стойкую, — и кацура понимает, что сама выглядит, как беспорядок.       розы красные. фиалки лиловые. кацуре не идёт бордовый, совершенно не идёт, но сайондзи всё равно.       она тянется снова.