Окурок

Понедельник — день тяжёлый. В этот день родился Горан Иванишевич, в этот день родилась Джина (отметим, что мать Джины тоже родилась в понедельник, но об этом не знала, потому что дочка, вычислившая день рождения по календарю, молчала, а бабушка, на своё счастье, такие тонкие подробности в своей памяти не хранила). Итак, во вновь наступивший понедельник Джина продрала глаза, ничего не увидела по немецким телеканалам и крепко-накрепко призадумалась, и не о том, что сегодня будет по «MTV Austria» «live», и не о начинающемся US Open. Вчерашнее состояние не проходило. Джина по-прежнему была ориентирована на Свена, и это рождало в ней очередную боль. Вниз она спустилась растрёпанная и потерянная. Наталья Леонидовна устремила вопрошавший взор на рождённую в понедельник.    — Случилось ужаснейшее, непоправимое несчастье. Я влюбилась.    — В кого же на этот раз?    — В него. В этого, — Джина неопределённо ткнула большим пальцем левой руки за спину, как будто «этот» стоял у окна. — В Свена.    — О, бог мой. Я-то думала, это случилось почти четыре года назад.    — Нет. Тогда я думала, что он нормальный, и естественно проецировала свои чувства на него и Санта Круса, а он оказался извращенцем.    — Но почему из этого следует, что ты должна в него влюбиться?    — Как ты не понимаешь — их взаимная любовь питала мои фантазии. Свен их убил.    — И родились новые?    — Да. Но я в этом не виновата. Это всё он. Он поменял условия, обстановку, интерьер, действующих лиц, сделал бесповоротным уход. Всё было разрушено. Я не знаю: может быть, в один счастливый день я смогу от этого отойти. Ко мне вернётся прежнее — свободно и легко. Но слишком мало времени прошло. Единственное, чего я добилась, — это то, что иллюзии раскручивались независимо от меня, не слушая меня, не повинуясь мне. Они выходили из-под моего контроля, их любовь, любовь Марио и Свена, точнее, любовь Свена к Марио, прорывалась в сознание, в ощущения, не дожидаясь моего собственного расклада. Она царила надо всем. И над моим воображением в том числе. Но это не старая тема, понимаешь? Это взято из нового, из недавнего прошлого, из недавно услышанного. И там, то есть в этом недавнем, я тоже должна была стать активно действующим лицом. Кем была Джина раньше в своих мечтах? Сторонним наблюдателем, небольшим эпизодом, фрагментом где-то в начале или в конце сюжета. А теперь я одна из главных, потому что нынешняя обстановка в этой сказке кошмарна, а Марио слаб, беззащитен. Ему не справиться без меня, без Филиппа, без Вилле Вало. И когда я стала играть более важную роль, мне пришлось пропускать своё воображение через то, что я увидела Свена вблизи, что я приехала туда, что я была рядом с ним, что Марио ревновал к Надин и за меня тоже. И это действие вблизи, и его дурацкая извращённость меня подловили. И я влюбилась как дура! Любовь зла — полюбишь и козла. Когда я думала, что он лучше, я делала его выше и заведомо недоступным, открытым разве только для Марио, а теперь, когда я узнала, что он козёл, что он путается с девками, что он уже никогда, никогда не вернётся…    — Ты попалась на его несчастье и на его ориентацию посреди своих разрушенных храмов…    Мать была ошарашена. До сих пор фантазии дочери представлялись ей клубком сюжетов, из которых Джина, повинуясь времени дня и своему настроению, тянула ту или иную нить и раскручивала её. Но разве она могла удовольствоваться таким примитивом! Её иллюзии оказались неким государством, сверхчувствительной системой, реагировавшей буквально на всё. Образ жизни, время дня, настроение, мысли, мрачная философия больной головы, книги, телевизор, музыка, погода — что только не влияло на эту систему, не говоря уже о реалиях действующих в ней лиц, реалиях, так скупо доходивших, так больно ранивших и оказывавшихся главным фактором! Реагируя на всё, эта стройная организация так же, в свою очередь, изменяла очень многое: тот же образ жизни, настроение, мысли. Но она вносила и новые чувства, она творила новую Джину. Безжалостно творила новую несчастную Джину, которая, вперив взгляд в стену, бессвязно бормотала:    — «Я влюблена», — шептала Таня. Думала, ты будешь со мною всегда, но ты уходишь. Но в возраст поздний и бесплодный, на повороте наших лет, печален страсти мёртвый след… Но продуман распорядок действий и неотвратим конец пути… Над миром властвует разлад, тебе ль не быть с собой в разладе? Love is a flame that can’t be tamed. And so of you, beauteous and lovely youth, when that shall fade, my verse distills your truth. Сохрани тебя судьба, чтоб не стал всего дороже тот, кому не нужен ты…    — Ну и чем же ты закончишь? Ещё «Песнь песней» осталась…    Закончила Джина со свойственной ей последовательностью:    — А Санта Крус сидел вчера в костюмчике и очень мило улыбался Харгривзу! И я, конечно, это записала. И не нужен ему Свен, пусть теперь и плачет, писюк!    — Харгривз может уйти в «Манчестер Юнайтед»…    — Свято место пусто не бывает. Вот Лам, например. Тоже ничего, смазливенький…    Вспышка, однако, была недолгой. «Смазливенький» Лам по сравнению с Ханни явно проигрывал, да и кадры, скорее всего, датировались не прошлой неделей. Последние же высвечивали неизменно грустного Санта Круса, и на всё это навалилась эта глупая детская любовь!    — Дикая смесь всё-таки получается. Гёте, Пушкин, Пастернак, Шекспир и Вилле Вало в орнаменте песен Пугачёвой. Выдала бы что-нибудь из Джины Благиной.    — Когда ты Эверест покорять начинал,       Я на сером асфальте в резинки играла.       В переулке трамвай-развалюшка бренчал,       Я по стрелкам твоим ровно в полночь вставала.         Мы, кого-то встречая, пришли на вокзал,         И вот в память навеки запало:         На распутьях пустых молча хиппи стоял,         Подметая вельветками шпалы.       Ты спустился теперь с олимпийских верхов,       И холмы заменяют былые вершины.       Не достать до звезды, не сорвать облаков:       Ты стареешь, я тоже, мы оба бессильны.         Ты пройдись по полям опустевшим боёв,         Вспомни песню свою и ещё вспомни что-то…         Как ни горько понять, мы отпели своё —         Только мир остаётся зелёным и жёлтым.       По распутьям пустым ты идёшь не спеша       И угрюм, как без Джона гитара.       Недопетая песня — пустая душа…       И вкус мёда бывает отравой…    Вшивые стишки, кстати. Даже количество слогов разное.    — Так. Когда же Альберто Тарантини начинал покорять Эверест?    — Первые сообщения в нашей прессе относятся к девятнадцатилетнему Тарантини. Значит, мне было шесть-семь.    — Трамвай-развалюшка… Да, помню, эту линию потом разобрали. Ровно в полночь. Семь часов разницы между Логинском и Буэнос-Айресом. А кого мы встречали?    — Кажется, Вову, а пришли на вокзал с Ирой и Сергеем. И хиппи действительно стоял. Он ещё меня поразил своим видом. Я тогда в Америку была влюблена, боже мой. «Что-то» — игра слов. «Beatles». «Something». «Что-то». «Зелёным и жёлтым» — оттуда же. «Cellophane flowers of yellow and green». «Вкус мёда» — тоже песня, кажется, написанная не Ленноном с Маккартни. Они её просто исполняли.    — Ты уверена в том, что именно тот мёд оказался отравой? Нет пророков в своём отечестве — какая глупость…    Джина недоумевающе посмотрела на мать, но вскоре поняла. Она крепко зажмурилась и несколько раз тряхнула головой, но не смогла отогнать издёвку двадцатилетней давности. Вкус мёда — отрава. Вкус мёда… Мёда…    Она уже не думала ни о своих стихах, ни о Пастернаке. Сохрани тебя судьба, чтоб не стал всего дороже тот, кому не нужен ты… Ей всегда был дорог тот, кому она была не нужна. ВСЕГДА. И дело тут даже не в Ханни. Просто он стал последним. Но как тяжело это последнее…    — Почему я не родилась мужчиной, — бормотала Джина, — почему? Они не подвержены этому платоническому обожанию. Вот, например, Роман. Нравится ему какая-то Шарон Стоун. Так он сказал мне: «Ну, сдохнет она (так и сказал — «сдохнет»), ну и что?» И любой футбольный матч, тем более свидание со мной, он предпочтёт фильму с её участием или какому-нибудь сюжету с ней.    — Шарон Стоун — всего лишь Шарон Стоун.    — Но, когда у меня было это «всего лишь», а не Ханни, я тоже психовала! А они избирают какой-то объект для реализации своих желаний и осуществляют их. Когда они удовлетворены и свободны от необходимости получить это, они начинают действовать в других сферах. Так рождается всё великое: прыжки, матчи, романы, за’мки, гонки. Женщины же вечно нацелены на тех, кто это творит. И прежде всего их занимает не собственно своё желание, а тот, кому они его несут. Для нас любовь — это главное. Испытывая её, мы забываем обо всём. Поэтому среди нас так мало выдающихся, вообще знаменитых. Спортсмены, певцы, композиторы, поэты, писатели, архитекторы, философы, художники — все они мужчины. Женского пола здесь 1%, всё остальное «знаменитое» представлено певичками, модельками и актрисёнками. Женщину можно трахнуть и удовлетворить, но она всё равно будет любить не того, с кем переспала, а Ханни! А тот же Ханни может трахнуть какую-нибудь выдру, и ему это будет абсолютно безразлично, потому что главное для него заключается в другом. И это другое он вершил, и я забывала обо всём, и не испытывала никакой потребности заниматься чем-то там ещё, и только неслась и неслась к нему в угаре своих желаний. Конечно, бесплодно.    — Всегда ты стараешься обобщать и представлять некую унифицированную систему. Мы-то все разные. Любая женщина, которая родила, не променяет своего ребёнка на Ханни или ещё на кого-то, как бы сильно она ни была на нём помешана.    — Я не говорю о наседках и клушках. Любой алкоголик не променяет бутылку на создание чего-либо великого. Нельзя же на это ориентироваться. Я не претендую на непреложность своих слов. Это не закон, не аксиома, не теорема, всегда доказывающаяся. Я просто обобщаю со своей колокольни.    Джина замолчала. Она не стремилась убедить мать в своей правоте. Ей были глубоко безразличны и свои слова, и свои мысли; она забудет их через пару минут. Одного она не сможет забыть…    Он никогда не вернётся. Он никогда обо мне не узнает. Я его никогда не увижу. Я его никогда не забуду. Я люблю его.    В эту ночь Ханни, забежавший к своим родителям, остался один в комнате Марио и бессознательно водил рукой по подушке, на которой ещё так недавно лежала голова невозможной красоты. Джина так и не успела придумать, стоит ли ей вводить в этот момент появление Марио после разгульного вечера в компании с Вилле: она заснула. Далеко за образами Свена и Марио маячили две мысли. Может быть, он ей приснится. Может быть, утром она не проснётся.    Тяжело ступая, время медленно перевалилось за сентябрьский порог. Печальное событие готовилось праздновать свой первый месячный юбилей. Раздумывая, куда бы убежать от него, Джина лежала в постели и курила. Попробовать ещё раз уйти в имитацию медитации? Опять явится эта мерзкая старушенция, да нет, она уже сыграла свою роль. Интересно, что было бы, если бы в конце февраля Джине сказали бы, что пройдёт полгода, она ни разу его не увидит, только узнает, что по ARD отменят летние трансляции, что состоится второе невозвращение, что родится ребёнок? Повесилась бы? А так она прожила, не ведая, не зная, надеясь. Такая жизнь ей, конечно, не нужна. И она снова зачем-то живёт, снова не зная, что принесёт завтрашний день, хватаясь за что-то уже не в надежде — скорее, в отупении и желании хоть как-то забыться. К чему всплыла эта мысль про медитацию? Ей что, мало декабрьской лжи, потребовалось ещё и новое издание? Очередная гадость, подобная этой женщине? Джина не знала. Куда бы ни брести… Она откинулась на спину. Моё дыхание глубокое, но спокойное. Моё дыхание спокойное, но глубокое. Моему телу легко, свободно и приятно. Моё сердце бьётся медленно и ровно. У меня ничего не болит, мне ничто не мешает. Моё тело поставлено на автопилот. Ему не нужна моя душа. Она отрывается от тела и парит над землёй. Она направляется к Свену Ханнавальду (ведь не направляется же!), я вижу тебя (ведь не вижу, только представляю твой образ!), наши ауры накладываются друг на друга, я — это ты, ты — это я (и снова ничего не получается, зачем я это делаю?), я принимаю на себя твои ощущения, твои мысли, твоё настроение, а ты берёшь взамен мои… Ничего, нуль, провал. Что я тогда говорила? Я беру твою боль, лишь бы тебе стало лучше… Так вот, получай! Возьми обратно свою боль, а заодно и мою! Сравняемся: равновесие прежде всего… Забирай обратно свою боль, я сыта ею по горло. Лежу и знаю, что не дождусь. Очередной провал.    Джина повернулась на левый бок. Связь не отключена, подытожила она, как и прежде, в декабре. В декабре… Что было в прошлом декабре? В голове привычно метались бессвязные обрывки. Марио, разъезды Свена по этапам, комментарии, сюжеты рубрики. Она-то думала, что это будет надолго. Свен хотел уйти из-под власти Марио, ощутив себя хоть частично в новом качестве, а Марио сумел возбудить его ревность, комментаторство закончилось, будущее не было определено, Свен вернулся к Марио покорнее, чем когда бы то ни было… Фантазии той, декабрьской Джины, Джина помнила, но до и после всё было погружено во мрак. Она ведь как-то прожила прошлую осень, почему же не может вспомнить ничего? Август, уход, слёзы, сигареты, слёзы, слёзы. Но что делали Марио и Свен три осенних месяца в её сознании? Она же должна вспомнить. Что они делали во второй половине 2004 года, в первой половине 2006? Джина не помнила, мозг наполнялся ужасом ощущения этого беспамятства, останавливался на героях в момент разрыва. Джина не могла принять это и удовлетвориться: ведь была их любовь, сумасшедшая, беззаветная, бесконечная, где она, неужели она потеряла её навек из-за мерзости настоящего? Она не может вспомнить под прессом реальности. Это изначальное сведение Марио и Свена началось в 2004 году, когда Ханни не появился на летней сессии, эфир безмолвствовал, ты появился лишь на несколько секунд, тебя засняли на стадионе во время матча во Фрайбурге, ты сидел с каменным лицом, тогда-то я и привела Марио, чтобы он помог тебе. Вернуться, как я думала тогда…    Забыв, что у неё такие крохотные ручки, Джина отчаянно пыталась разобрать завалы, под которыми было похоронено её основное «я», разбить саркофаги, разнести склепы, извлечь на свет божий драгоценных мертвецов и вдохнуть в них жизнь. Ничего не получалось. Как она ни всматривалась, как она ни звала, как она ни сжимала кулаки. Я должна вспомнить. Я должна вспомнить. Успеть вспомнить. Какой-то дурацкий фильм. Я должна вспомнить. Была любовь, была надежда, было желание. Вспомнить, вспомнить. Это ведь были не крохотные островки — целые миры — и ни клочка теперь, даже в памяти… Марио, Марио, помоги мне. Я ведь любила вас всех — и за вас, и за себя. Ты был таким, каким был Санта Крус в мае 2003, когда давал интервью по «EuroSportNews». Ветерок чуть шевелит волосы, разворот головы, огромные глаза. Неизмеримая, сверхъестественная красота. Волосы откидываются ветром. Разметались на белом полотне. Я вижу тебя со спины. Ты спишь. Твоя голова так доверчиво покоится на подушке. В постели Свена. Вот оно. Наконец-то…    Чего Джине стоило извлечь эту первую картину! Сколько усилий ей пришлось приложить, чтобы оживить другую, где они сидели в машине! Уходивший день тонул в наступавшей темноте, тихая улочка дремала, обнимая маленькую православную церковь, машина Свена стояла неподалёку от перекрёстка, он сидел за рулём, справа находился Марио. Образ. Всеми помыслами своими, движением руки, немым призывом во взгляде Свен молил Марио не уклониться от прикосновения его губ. Чувство. И ответ был дан, и неслись они в вечности без конца и без края, переливавшейся в зрачках Джины. Эмоция. Я вспомню всё. И голову Ханни, склонившуюся к твоему плечу, когда ты решал задачки для сестры Суски, и заброшенный мотель на окраине города, и тот вопрос, ответ на который не знал никто. Кто выиграет четвёртый этап Турне четырёх трамплинов сезона 2004-2005? — А кто выиграл предыдущие три? — Ахонен. — Тогда не он. — Почему? — Это ваша вотчина. И как рыдала она от счастья, когда второй большой шлем не состоялся! И как смотрел Свен на это вблизи! И с каким блаженством разыгрывала она ночью их диалог!    Мне удалось спастись. Они не просто явили мне свои лица и свои мысли. Я воспроизвела и бешеный стук сердца Ханни при томительно медленном развороте к нему губ Марио, и сумасшедшие рывки сознания, балансирующего между «да» и «нет», и вечно юную надежду услышать «да», и блаженство забвения тех поражений в этом, самом главном, которое он с такой радостью складывал к ногам Марио. Смертельно уставшая, я и сама легко и спокойно целовалась с ним, отметая новые обстоятельства, словно их и не было вовсе. Я впервые не захотела принимать на себя твою боль, и вот к чему это привело. Прости, но и завтра я займусь тем же. Может, мы действительно связаны? На нас выпала одна радость, нас поразила одна боль, и я тянула её на себя, пока могла… Я не соображаю теперь, кто кого больше любит: я тебя или я Марио, Марио тебя или ты его. В прошлых фантазиях забываются нынешние беды, воображаемая любовь топит действительную, в завтрашнем дне полнее встанут вчерашние иллюзии. Умом Россию не понять…    Гибельный восторг захватывал сердце Джины на этом пике сумасшествия. Она никогда не выходила ещё на такую степень безумия. Сладчайшим нектаром казалась ей дикость разброда, и пила она его ненасытнее, чем курила, отрываясь лишь для того, чтобы попытаться прозреть будущее. Почти три месяца оставалось до начала зимней сессии; каналы ARD, ZDF и RTL могли закрыть, трансляции в случае незакрытия — скомкать или убрать вовсе; если же и это не состоится, вряд ли Ханни появится на них в качестве комментатора, учитывая ужасающее падение популярности прыжков после его ухода. Нормально мысливший человек определил бы появление Ханни как нулевое, непоявление — как 100%-ное, но Джина никогда не была нормальной. Она второй раз явила свою свободную волю, изменив 100 на 99,99. И эта одна сотая процента держала её на плаву, уводя от омута, убирая петлю и закрывая газовый вентиль. Такую мелочь, как попытку найти сайт Ханни и отправить туда, либо на другие спортивные сайты очередное послание, она практически не принимала во внимание. Иногда трезвея и понимая, как ничтожна одна сотая, она ясно представляла суицид, но в том состоянии, в котором она была, любое убийство было благом. Она желала смерти своему самому драгоценному, и думы о гибели в результате несчастного случая светлой надеждой окончательного решения всех вопросов и избавления от страдания по поводу неминуемого ухода Санта Круса вставали в закате уходившего лета. Крохотная надежда на будущее и полная мешанина во всём остальном. Джина достигла желаемого: она снова попала в своё стабильное состояние, в котором находилась до августа 2006 года. Сегодня она почти счастлива этим; завтра она будет безутешно рыдать по той же причине.