Окурок

— Обратная связь работает, ненависть подействовала, — довольно ворковала Джина несколько дней спустя, подсчитывая очередные американские трупы в Ираке, гектары сгоревшего леса в Калифорнии, сожжённые автобусы в пригородах Парижа и ущерб от взрыва бомбы времён Второй Мировой войны в Германии. Больше всех отличились венгры, умудрившиеся в годовщину восстания и последующего вступления в столицу советских войск завести и вывести на улицы Будапешта Т-34.    — Скорее, равновесие, — вяло возразила мать, наперёд знавшая недолговечность передышки. Поддавшись влиянию Джины и перейдя, в отличие от Ханнавальда, на её путь, она подсчитывала дни до начала зимней сессии и страстно желала, чтобы в случае непоявления Свена талибы в тот же день вздёрнули бы подонка Буша на одном из оставшихся небоскрёбов или, на худой конец, говнюк Саакашвили начал бы войну с Южной Осетией.    Джина поворковала-поворковала, отсмотрела «Вести», отругала Европу за Милинкевича, разнесла Магата за то, что в последнем матче держал Санта Круса в запасе и выпустил только на замену за несколько минут до окончания игры, отсмотрела «Время», победно вскинула руки после «Однако» с Леонтьевым, полчаса поиграла с Натальей Леонидовной в нарды, столько же позубоскалила насчёт США, поболталась по гостиной, кинула взгляд на календарь, поднялась, холодная и безучастная ко всему, в свою комнату, села на кровать, взяла фотографию Ханнавальда и положила её себе на колени. Любовь, ненависть, равнодушие. Где-то между его и её уставшими глазами метались обрывки прошлых и будущих посланий — тех, которые он никогда не прочтёт. Неисповедимы грехи твои, Ханни. Неисповедимы твои добродетели. Неисповедима твоя судьба, неисповедимо твоё будущее. А для меня неисповедимы и твоё прошлое, и твоё настоящее. Неисповедимы мои грехи, неисповедимо благо. Неисповедимы дорога и финал. Неисповедимы прегрешения и кара, печаль и воздаяние, радость и расплата. Умереть во имя того, что сама и опровергла, покончить жизнь самоубийством, осуждая себя на долгую разборку с печальным итогом, — это хоть и не ад, которого нет, но и не так далеко от него. Красная тряпка для моего интеллекта. Или моего безумия? Чего во мне больше: эмоций или разума? Ты хотела избавиться от своей любви? Ты избавилась от неё. Посмотри на себя. Ты этого хотела? И Джина подходила к зеркалу и смотрела на своё отражение. Нет, она этого не хотела. Наоборот, всегда боялась, но, не видя возможности разлюбить его, утешалась хотя бы своей слепотой. Теперь она его не любила. Уже два-три дня. И всё то, что так старательно эти два-три дня она в себе культивировала, нынче отторгалось, отскакивало как горох, становилось несущественным, неважным. Чувство пустоты и абсолютного разлада в душе, уме и сознании не проходило, нагнеталось всё сильнее и топило всё глубже. Джина не могла сообразить, что с ней происходило. Пеняла ли она Ханни за его немощь сохранить в ней любовь к нему, обвиняла ли в этом себя, поставив разум выше эмоций несколько дней назад, хотела ли она сейчас опровергнуть это во имя того, чему предавала себя с гораздо большей охотой, чем политическим выкладкам по телевидению? С ней происходило что-то страшное, она это ощущала. Время отсутствия любви к нему в её жизни, время равнодушия и апатии разрушало её как личность ещё сильнее и быстрее, чем любовь к нему, в море безумия которой она плыла так естественно, так привычно сумасбродно, так бесстрашно бесконечно. Где ты, Ханни? Мне не нужна твоя любовь. Мне нужна моя.    И этим всё не кончится. Не существует точки там, где смерть может поставить лишь запятую. Мне не нужна моя любовь к тебе. Я буду ждать, даже когда умру. Вернись.    Джина снова подошла к постели, положила фотографию на её прежнее место и легла. Листок покоился слева от её головы — там, где ранее так долго находилось изображение Горана. Последний понедельник смёл предыдущий. Джина положила ладонь на его грудь. Она всматривалась, но лицо во мраке ночи не было различимо. Она видела другого Ханни. Запрокидывавшего голову и смотревшего вверх. Место, где свет. Декабрь 2002. Победно вскинутые руки. Январь 2003. И снова устремлённые вверх глаза. Февраль 2003. Шрам на бедре, камера отъезжает. Август 2003. Новый сезон. Провал за провалом. В табели о рангах он нёсся вниз стремительнее, чем взлетал к первому месту в прошлом году. Декабрь–февраль. Обрыв. Весна. Больница. Май. Безмолвие. Лето. Футбольный матч во Фрайбурге. Сентябрь. Интервью. Лампа слева, картинка справа. Ноябрь. Снова в форме, снова Турне четырёх трамплинов. Вдали от зрителей, но уже зрителем. Вдали от видеокамер, но по-прежнему под прицелом. Вдали от света. Место, где тьма. Декабрь–январь. Чемпионат в Оберстдорфе. Интервью, сюжеты, морщинки под глазами. Февраль. Сюжет под конец сезона. Чтобы вернулся. Март. Страница газеты. «Ohne» — без. Апрель. Безмолвие. Май–июль. Уход. 3 августа по существу, 4 августа по ZDF. Ещё одно интервью. 10 августа. Безмолвие. Сентябрь–ноябрь. Второе пришествие. 3–4 декабря. Повторение. 17 декабря. Побег. 18 декабря. Бекманн. 30 января. Ретроспектива. Февраль. Безмолвие. Вечность.    Джину мучила головная боль, но голова у неё не только болела — она разрывалась. Надо записать повтор «Однако» с Леонтьевым от 27 октября, это её торжество. Но программа закончилась.Магическое «вернись» и глупое «буду ждать» (чего ждать? его? его ответа? его любви? возвращения? смерти? вседозволенности? забытья?) сделали своё дело. Её опять топит любовь, и всё разворачивает её на это чувство. Она снова кладёт руку ему на шею, обвивая другой его плечо, и снова сексуальная оргия, и она орёт, что готова прошить его автоматной очередью, но хитрый Ханни отвечает, пусть прошивает, прекрасно зная, что-то, что возможно, допускается и разрешается, Джину не интересует, и передышки между оргазмами уже не перекуры, а её отчаянные рыдания. От того, чего уже не изменить. Джина сознавала, что дни её любви, ненависти и равнодушия выплёскивают потоки энергии с разными знаками и, складываясь, обращаются в ничто, взаимно уничтожаются, ничего не меняют, но само излучение выжимает из неё последние силы. Напрасно она кивала на извилистые пути и медлительность правосудия, на частое отсутствие конечного расклада в этой жизни, на промежуточность итогов перед смертью, напрасно призывала в свидетели и утешители ещё более исковерканные судьбы. Джина запутывалась всё больше и больше в клубке своих чувств, в лабиринтах своих мыслей и чужих рук. Бог словно действительно наказывал её, оплетённую паутиной несвершений, за попытку проникновения в свой произвол, да и кто мог его разгадать?    Об этом мучительно было думать, это невозможно было ощущать, и Джина подошла к видео. Подальше, подальше от сегодняшнего дня. Рон. «Cambio stagione». Меняю время года. Это ещё не так далеко, это весна 2002, тогда она уже видела его три раза. Ещё дальше. Марко Феррадини. «Geometrie del cuore». «Quale segno lasceremo di noi due?» И Феррадини не знал, что останется от нас двоих, но уже спрашивал в декабре 2001. В декабре, когда ты уже выиграл два, но ещё два оставалось. Разлом. Для тебя и для меня, потому-то я так не хотела, чтобы тот, 2001, заканчивался. Ещё дальше, намного дальше. Джина перебирала кассеты. Иванишевич — Рафтер (4-5 сеты). Она включила финал Уимблдона. И был талант, и было творение, и была судьба, и было счастье, и были слёзы. Его и её. Слёзы счастья. Его, его слёзы. Его, Иванишевича, и её, Джины. Его, а не Свена. Её, и не из-за Свена. Джина выключила видео. Магия Горана властно разворачивала её к себе. И она поняла, что даже сейчас (что уж там говорить о том лете!) она не поменяла бы этот финал и его исход на ребёнка от Ханни, его первого, её первого, их общего первого, она не поменяла бы этот финал на отсутствие его ребёнка от той, его реального первого. Даже сейчас, а разве тогда она любила Горана меньше, чем теперь — Свена? Джина нервно покусывала губы. Кажется, она пока лишь чуть-чуть, но прослеживала возможность спасения. Если она после смерти найдёт того, кто сможет затмить Ханни в её сердце, того, кто действительно будет лучше его (а ведь после смерти возможно всё — и существование такой персоны в том числе, да и с чего она взяла, что Ханнавальд лучше того же Горана, — тогда и необходимость поиска отпадает), то и его ребёнок, и его невозвращение отступят и станут второстепенными или совсем неважными. Тогда зачем она сейчас терзается — это не бог, а она себя мучит понапрасну.    А, может, мне не надо мучить себя ни развалом идеи вседозволенности, ни смертью своих фантазий, ни его retirement, ни его ребёнком, ни отсутствием его воображения? Придёт смерть и окажется дорогой к тому реальному, многоплановому, справедливому миру, в котором померкнут все земные горести. И, может, та жизнь закрутит такие сюжеты и романы, в вихре которых всё то, что я чувствовала, и всё то, что я представляла и воображала, потеряется ненужной, незначительной закладкой в середине неинтересной книги. И в той жизни мне не придётся прибегать к титаническим усилиям попыток нейтрализовать эти беды: они умрут сами собой. И то, что откроется мне там, не заставит меня убегать в очередные сны. Только бы эта, последняя, мечта не была бы убита Там!    Джина курила и отходила, утешалась понемногу, потихоньку, но знала, что пройдёт день, второй, третий, и снова она окажется в своём привычном чаду. И проходил день, второй, третий, и всё возвращалось на круги своя. Уимблдон ещё стоял перед её глазами, но уже не возможностью спасения, а неумолимостью предначертанного и сразу прибавлявшего к себе всё последующее. Не мог не состояться тот финал, Иванишевич без него был бы не тот, и Джина без него была бы не та, не могли не состояться осенний переход на итальянцев, видение Ханнавальда и Санта Круса и закончившаяся в декабре следующего года завязка на всю оставшуюся жизнь. Спад, больница, метания, уход, всплеск и окончательное безмолвие. Он не то что не может или не знает — он не должен мне ответить. Не потому, что сам чего-то не хочет или не в состоянии, — нет, это наложено на него свыше и через него переходит на меня, он не виноват. Изменись ситуация, ответь он мне — и я буду не я, а я этого не хочу, я пока ещё осталась собой, это «я» — единственное, что у меня и осталось.    И это было бы разумно, и этим можно было бы утешиться, если бы в этом «единственном» девяносто девять сотых не занимала бы любовь. Любовь поднимала муки ревности и невозвращения, а они цепной реакцией вздымали новые и новые волны, и это продолжалось уже четыре года.    Как она устала от этого бесконечного стремления!    Как она устала от этого бесконечного желания!    Как она устала от этого бесконечного ожидания!    Как она устала от этого бесконечного поиска надежды!    Как она устала от этого бесконечного сознания невозможности выхода!    Джина была в высшей степени странным человеком. После этих пяти предложений можно было открыть газ и тупо уставиться на раскрытую пасть духовки, если шестой фразой вспоминалось «Очень трудно искать в тёмной комнате чёрную кошку, особенно если там её нет». А Джина добавляла седьмую «Груздёв на допрос просится» и хохотала до следующей сигареты, возвращавшей её к первым предложениям, и сознание их слишком частых посещений опять вгоняло её в отчаяние. Так проходили дни и недели, месяцы и годы. Преобладание первых пяти фраз над последующими двумя — и потому, что их было больше, и потому, что они были её собственными, и потому, что груз прожитых лет довлел над ней всё тяжелее (ведь время, тратившееся впустую, злилось на Джину и работало против), — неминуемо смещало равновесие к тому рубежу, от которого уже не было возврата к балансу. Скольжение закончилось, началось свободное падение. Иллюзия эпитета к этому состоянию захватила Джину поначалу. На неё действовала только одна сила — всемирного тяготения. Её не раздирали противоречия, она не имела веса, так как тело в состоянии свободного падения не действует ни на опору, ни на подвес: не может действовать по законам природы, да их и нет рядом с ней. Но голова и сердце, ещё живые, ставили новые вопросы. Стены пропасти, в которую Джина падала, проносились мимо неё всё быстрее и быстрее — оттого и метались в сердце чувства, оттого и мелькали в сознании мысли. К ней пришло новое желание: остановить это падение и попытаться выбраться из пропасти. Конечно, единственным следствием этого желания оказались ещё больше и больнее ободранные пальцы, которыми она пыталась зацепиться за острые выступы, и продление боли…    Джина закрывала глаза и, отупев от боли, погружалась в безучастие к себе, к Свену, к своей любви, к его невозвращению, цепенела, пробовала отринуть от себя последние годы. Ведь по большому счёту всё, что могло случиться в жизни, её уже не интересовало, оно не могло идти ни в какое сравнение с тем, что, как она думала, ждало её за гробом. Возвратясь, если не к своему исходному состоянию, то хотя бы к 2001 году, она стояла теперь на руинах своей последней умершей любви и в недоумении оглядывалась вокруг. Она не понимала, для чего загублена её жизнь, кому посвящались все её страдания, во имя чего они не отступали. Нет, ей не жалко было себя, она к этому привыкла, но ей невыносимо горько было видеть, как тысячи, миллионы и миллиарды оказывались выброшенными в этот мир, в суете и неразберихе которого, словно пластилин в руках неумелого мальчишки, сминались безжалостно и бесцельно. Что она сама вынесла на нынешний вакуум своей бездуховности? Да, она теперь его не любит. Уже несколько дней. Да, 2001 снова стоит перед её глазами, и снова она кричит: «Я не хочу 2002! Пусть всегда будет 2001!» Но этот волшебный, чарующий, сладостный 2001 не околдовывает её теперь, не чарует. Что осталось от неё, жалкой, больной, слабой и, самое главное, отныне равнодушной, возможно, надолго, возможно, навсегда, возможно, и Там? Что вынесла она из всей своей жизни? Совместимость ада и рая? Но и на земле были возможны и июль 2001, и август 2006. Почему же она считала себя оригинальной, расписывая неведомое После, когда точная копия этого После преспокойно существовала и здесь, и ранее? Она — ничтожество, и это ничтожество зачем-то ещё болтается на земле…    Возможное «и Там» Джина не знала. Но возможных «надолго» и «навсегда», как всегда, не оказалось. «Равнодушие» Джины одним фактом терзания из-за него становилось лишь оборотной стороной её любви, своего рода новолунием, выносившим её на новый виток. Равнодушием же без кавычек являлась стойкая холодность её безразличия к Роману, Алексу и другим, уходившим ни с чем.    Дни шли и снова раскручивали её любовь. Ей нужно было его тело, ей нужны были его мысли, ей нужны были его чувства, ей нужны были его желания, его счастье и его боль. Ей нужны были его сущность и его суета. Ей нужно было то, что на белом свете никто, и она сама в том числе, никому не мог дать. Но за эту всеобщую немощь Джина пеняла именно Ханни.    Ты должен был представлять, ты человек, а не муха. Если земле был явлен твой талант, если он мог существовать, то почему же на земле не могла существовать любовь, равная по силе твоему таланту? Если твой дар был у тебя в руках, то почему бы к твоим рукам и к твоему сердцу не могла стремиться эта любовь? И если твоему таланту была предоставлена возможность реализации, почему бы этой любви не явить от тебя то же самое? Тебе стоило только чуть-чуть разогнать воображение, чтобы это встало перед тобой, — и тогда ты бы не посмел походя казнить то, что было для одного человека гораздо более всепоглощавшим и определявшим его жизнь, чем для тебя — твой дар, кроивший твою собственную. Не отягощённый этой казнью, ты мог бы взлетать ещё…    Я хотела, чтобы ты жил не только на земле, в реальном воплощении. Я хотела, чтобы твои фантазии наполнялись смыслом и содержанием, и твой мозг балансировал бы на этой грани неимоверной чувствительности обнажённых нервов и чувств, которым ты был бы открыт всегда, чтобы через твоё сознание проходили бы свершения и крах, сомнения и надежды, радость и отчаяние, боль и успокоение. Я хотела, чтобы ты стал таким же, как я, и мы бы неслись в царстве неизъяснимого, неведомого. Вместе, над всем этим — любовь, ещё выше — твой полёт. Стань таким, как я. Взлети над суетой и мраком обыденности, отвори душу свою, впусти в неё эти иллюзии и сам войди в другой, более высокий, одухотворённый мир…    И ощущение того, что эти мысли, проецируясь на грудь Ханни, неминуемо потеряют свою глубину, трёхмерность, станут плоскими, вселяло в неё неприятие всей этой жизни. Ей было нужно, чтобы он принял её такой, какой она была: трёхмерной, объёмной. Ей не нужна была плоская проекция на него, ей нужно было проникновение, ей нужен был его объём. Возможно, она взывала к тому, что в мире на самом деле не существовало. Что же удивительного в том, что она ничего не добилась и принялась кидать карты на небо глаз и золото волос?    Карты вышли мерзейшие. Его хлопоты обливались слезами и печалью, в доме был удар, и ложился он и на него, и на жену, и на ребёнка, а венчала расклад всё та же пиковая дама.    Время шло, бежали дни и недели. Всё меньше оставалось до начала зимней сессии, но не замирало сердце в ожидании сопричастия, а полнилось тоской предстоявшей скорби, и, пытавшись освободиться от дурных предчувствий, Джина отходила от телевизора и снова гадала на своего драгоценного. Она доигралась до того, что в картах не осталось никого, кроме одной-единственной дамы, пустой для Ханни так же, как и он сам был пуст для неё. Сомнений не было: это она сама, Джина. Другая женщина не была бы пуста для Свена: если бы инициатива шла с её стороны, её стремление хотя бы забавляло и отвлекало его; если бы агрессия исходила от него, его карты ложились бы к её ногам и она была бы в центре, а не на периферии.    Но если у него никого нет, кроме этой жалкой, заведомо пустой эфемерности, то что же выходит? Его никто не любит? Почему? Даже если предположить потерю значительной части своего очарования, он всё равно остаётся молодым и привлекательным. Если же при этом ничего не предполагается, то… Нехорошие мысли о замкнутости, отторженности, чужом доме, игле и бутылке хмурили чело Джины, сердце скребли кошки, душу холодил страх. Может, она ошибалась? Она столько раз обманывалась. Может, он просто безразличен к чужим призывам?    — Любовь здесь, на земле, не может быть настоящей, всеобъемлющей. Только там, основанная на полном познании, на абсолютной истине, возможна она — идеальная, всеохватывающая. И только там начинается всё действительное, настоящее. Он не знал всего, он знал только крохотную часть того, что возможно. И он не мог знать всего, по-другому и быть не могло. Он не виноват, — формально Джина обращалась к матери, но кому это было посвящено и чью любовь она имела в виду, было неясно. Наталья Леонидовна выбрала наиболее вероятное.    — Ты имеешь претензию считать его любовь к той женщине земной, несовершенной, фрагментарной. И ты ни разу не подходила к мысли, что и твоя любовь к нему может быть такой же преходящей и неважной?    — Да, конечно, — прошептала Джина. — Но, как только я приближалась к этой мысли, я гнала её от себя, я не хотела это представлять. Я ничего не вижу, кроме него, — и это «него» опаляло в сотый и тысячный раз её губы, вырывавшись волной из слабых лёгких, но эта волна, этот поток, это дыхание были разогреты его именем, этим «него» до чудовищного жара, неизменно сжигавшего её губы. Боль постоянного несвершения одним ожогом за другим ложилась вновь и вновь на её уста, она устала, невыносимо устала от своих кровоточащих губ, её могло излечить только прикосновение к его коже, но Джина непоколебимо желала и умереть так, как жила, — с его именем, терзавшим её и излучавшимся в пространство её любовью.    Продолжение же у этого разговора вышло весьма странное и неожиданное.    — Ой, Горан! — завопила Джина.    Это действительно был Горан — и какой! Абсолютно самодостаточный, непоколебимо в этом уверенный, открыто улыбавшийся — каким контрастом он вставал, выметая из глаз Джины того — хмурого, ныне безвестного, серого!    — Вот это да! — даже Наталья Леонидовна была выведена из своего обычного спокойствия.    — Как здорово выглядит, как самодовлеющ! Правда?    — Ещё бы!    — Блеск!    — Да он на пятнадцать лет моложе твоего Свена, хотя на самом деле на три года старше! И дёрнуло же тебя!.. Что это за канал?    — ARD.    То была пресс-конференция по поводу очередного этапа «Senior Tour», проходившего в Германии. Другие, постаревшие и облезлые, в отличие от Горана, знаменитости давали интервью, но Джину совсем не интересовали. Какой струёй свежего воздуха ворвался Горан в её жизнь на очередном изломе горестей! Она резала её, отваливая кусок за куском, но из каждого последующего среза сочились те же слёзы, бессильно падали вниз те же мысли. И вот Горан, старше того на три года, ушедший из Pro Tour годом ранее того, и, наперекор всему, весёлый, радостный, беззаботный и вальяжный! Она вспомнила монументальность его фигуры на турнире в Загребе в начале года, празднование завоевания Кубка Дэвиса, недавно воскрешённый видеомагнитофоном Уимблдон… О, если б она могла!    — Грозный хорват, горный орёл! — с укоризной Джине перечисляла мать.    — Стрижонок Скрип, Горица, Горик, Горусик, лапочка, цаца! — заорала Джина, вспомнив, какими регалиями увешивала свой второй понедельник, и распрыгалась так, что не было нужды искать обезьяну в её гороскопе. Как правило, бесилась Джина не к добру. Через три минуты после явления миру его величия она была твёрдо убеждена в том, что Горан коммуникабельнее, общительнее, отзывчивее, добрее и теплее, чем Свен. Остальное складывалось само собой. Она напишет ему письмо. Без всякой задней мысли, её интересует его мнение. Нет, одна задняя мысль всё же была. Факт его ответа утвердит как-то промелькнувшую у неё возможность существования на земле людей, чья открытость превысит добродетели Свена и приведёт Джину к сознанию произвольного и безосновательного царствования Ханни в её душе, а отсюда последует и ограничение бедствий, которые прежде она считала бесконечными.    Мысли легли на бумагу легко, свободно и быстро — она столько раз им предавалась! Джина собралась в интернет-клуб, торопливо изложила матери свои соображения и вышла из дому.    Так же быстро она напечатала послание. О чём? Да всё о том же. О неисповедимости путей господних, о промежуточности земных итогов, о материальном и прочем воплощениях после смерти, о восстановлении Там конечной справедливости — о том, что писала и Ханнавальду, поздравляя его с днём рождения. Указав тему, Джина привычно (этому она уже научилась, ничего сложного, кстати, и не было, сводилось к паре движений) ткнула в отправку, и… вместо «сообщение отправлено» на экране высветились слова отказа, так потрясшие её этой весной. Джина подозвала дежурного.    — Тут «is not allowed»…    — Да, сообщение не может быть отправлено.    — А в чём причина? «Is not allowed» — не позволяется…    — Скорее всего, этот адрес уже не существует. Закрыт или переименован.    — Ах да. Он же старый, ему более пяти лет.    — Тем более. Наверное, он проходит под другим названием.    Джина расплатилась и вышла. То письмо отправили назад не сразу, теперь это происходит оперативнее. И бог с ним. Горан не был виновен. Ни тогда, ни сейчас. А Свен остался лучшим, единственным и последним, потому что так повелело провидение…    Шло 17 ноября, до начала зимней сессии оставалось восемь дней…