love me, mister shroud

Hi Tiger

Teach me Tiger how to kiss you

Show me Tiger how to kiss you

Take my lips, they belong to you

— Тебе же нравится что́ ты видишь? Идия сипит хриплым голосом и улыбается, как божество. Его влажные зубы напоминают наконечники фебовых стрел. Его сизый рот растянут широко и гадко, словно бы лукавая тетива, готовая убивать. Всё юношеское тело, в каждой стылой черте и в каждом перламутровом переливе, походит на бледный стебель: прямые, но ласковые изгибы лепестков, острые линии резного венчика. Немеющий нарцисс в изломе его голубоватых губ, которые подрагивают мелко лиловым — и дыхание короткими вздохами течет вниз по его подбородку, словно бы капли светлого вина. Дыхание капает к его сухой груди. — Тебе идёт улыбка, Мистер, — Кора смеется жарким паром. Но смех её — шелестящая сброшенная кожа. Смех её — горячий и хриплый. В её словах — душная нетрезвая му́ка. Идия отвечает на нетерпеливый мокрый трепет Коры собственным смехом. Приглушённым на каждом мягком выдохе, но полным неизрекаемого сиплого самодовольства — смех божества перед жалким, недостойным смертным. По его мраморной коже течёт рассеянный в пыли свет. По широким плечам расползается стыдливая серая тень, и тень эта лучше любой из одежд украшает его. Прелый сумрак вычерчивает полупрозрачным, но всё-таким тёмным пурпуром натянутую сладко кожу костянистых ключиц и заносчивый изгиб длинной шеи. Идии к лицу быть тщеславно самодовольным и снисходительно раскрытым, подобно позднему бутону. Чужое пламя становится переливом дикой родосской розы, когда Кора склоняется ближе к его прекрасному лицу. — Мне идет всё, если ты не знала, — ехидный голос Идии чарующе холодный. Каждое слово стелится сырыми лозами лилового виноградника по скулам Коры и её влажным от предвкушения губам. Каждое слово терпкое и насмешливое, глумливое — как хорошее тёмное вино. Кора сглатывает судорожно и липко, склоняясь теснее. Теснее. Идия не впечатлен тем, что она смеет выжидать и что-то ещё говорить. Он хмыкает с игривым отвращением и требовательным своенравием. В его взоре — влекущий ихор, который затекает Коре в глотку и душит. Истинно — невозможно просто смотреть. Слишком жарко и слишком туго. Мутит невыносимо — приторная вяжущая боль течёт по телу и внутри что-то слишком горячее. Ноющее желание расползается от дрогнувшей напряженно груди всё ниже. Одно касание — и судорожно накроет. Истома в теле вымученно плавится, как пережёванная жвачка. Мотает и набухает вязкими спазмами между ног. Подгибает колени, и всё сжимает до почти приятного. Хочется тереться бездумно о чужую ногу. А лучше... Лучше сожрать. Вместо ответа себе или ему на ненужные речи, Кора истерзанными жаждой губами припадает к чужой выгнутой почти до хруста шеи. Но не в глубоком страстном поцелуе — она кусает. Жёстко и навсегда. Вкус заставляет прижаться крепче к чужим худощавым бёдрам — солёный пот на деснах, а под языком холодная тонкая кожа. Где-то под клыками бьется в жилах его насмешливая отнюдь не алая кровь. Идия стонет сдавленно и чертовски неспешно сквозь слегка приоткрытые, подрагивающие судорожно губы. Его низкий стон похож на мольбу — «прекрати» Впрочем, когда Кора с жадной издёвкой кусает сильнее — он лишь с неохотной покорностью ещё более подставляет шею, извилисто стелясь под ней мрачной змеёй от… наслаждения. Его руки — хлад и смерть. Прекрасные никогда не умирающие и никогда не жившие руки. Быстрым порывом они сыро впиваются в её бедра. И изящные в своей худобе пальцы — каждый из которых узловатая кость — смыкаются до боли на её коже. Идия дышит редко, в липкой улыбке его пьяная нега и вызов. А в ладонях — голод; он тянет к себе, он путает в себе. И получает всё, чего хочет. Язык Коры оставляет мокрые след, поблёскивающий тускло. Она не целует — она продолжает вереницу душащих укусов. Торопливо ниже — до впадинок худощавых ключиц, где натянута бледная кожа расцветает соцветиями вен. Идия стонет. Снова — предвкушая и повелевая. Руки его не знают нежности, в отличие от голоса — мучительная настойчивость в том, как сильно он хочет быть близко. Как притягивает к себе ладонями, оставляя ногтями седые полумесяцы на её нагих бёдрах. Кора хрипит низко, наконец-то позволяя себе вздохнуть. Отстраняясь на жалкий миг от чужого стылого тела, она ладонью касается прохлады чужих бедер — кости выпирают изгибом арфы, и Кора играет на ней: поглаживает неуловимо кончиками жёстких пальцев. — Чего ты хочешь? — смех течёт по губам Коры и окропляет чужое лицо; и Идия пьёт его нектаром бессмертия. — Тебя, — его неизменный гадкий ответ на глубоком выдохе; чужая мраморная грудь опускается в истошном блаженстве, теряя воздух. — Хороший ответ, — с наглостью любовника и обречённостью влюбленного растягивает свои багровеющие душно слова Кора, кивая неспешно головой. И волосы её — рыжая распущенная грива — разливаются по её часто вздымающейся полной груди, путаясь и насмешливо переливаясь. Взгляд Идии блуждает от переливов этой нещадной меди до её лукавого лица, и затем безнадежно прикасается к груди: чужой взор облизывает её, особенно соски. Божественный ответ требует дара — человек возносит подношение своему божеству — и потому Кора наконец-то прикасается влажной ладонью к чужому члену. Такому твердому от каких-то малых ласк, от ничтожных спелых укусов — она ведь может дать ему намного больше, что же будет тогда? Прямя горячую спину, и лишая несчастного Идию терпкого тепла своего дыхания по лоснящейся коже, Кора возвышается самонадеянно над ним. Позволяя себе без жалости обхватить ногами и оплести бёдрами его ногу. От ощущения прохлады меж бёдер, которая ползёт по скользкой коже выше и глубже, Кору пробирает порыв дрожи от позвонков до поясницы. Дрожи, которая начинает невыносимо ныть. Тоскливые, неудовлетворенные спазмы внизу — везде. Её всю сжимает. С тихим и вымученным лукавством, Идия чуть сгибает колено, и Кора с довольством потирается мокро. — Какой хороший мальчик, — хмыкая с вяжущей похвалой в удушливом голосе, Кора наконец-то позволяет Идии ощутить что-то чуть более явственное, чем исчезающие с кожи поцелуи-укусы. Её пальцы еле ощутимо оглаживают липкую головку члена, оттягивая плоть и ногтями проводя по уздечке. Растирая смазку жёстче с каждым разом, Кора упоительно мнёт губы, видя, как отрывисто Идия выгибается ей навстречу. Рёбра его груди — похожи на крылья. Белые перья. Его тело — мрамор старых скульптур, забытая роскошь былых храмов. Так трудно не задохнуться красотой. Каждая прямая, но при том плавная черта выламывается полётом, вздымается и опадает лепестками жертвенных белых бутонов. Высокое юное тело, грациозное — гармония бледных оттенков и пылающих кровью волос. Великолепие широких линий, и грубых ладоней. Кора с самодовольным восторгом продолжает водить туго по головке, и это рождает столько прекрасной музыки. — Кора… больше, — хрипло и с ломающейся зыбко гордостью. Его голос влажный от трепещущих стонов. — Проси. Кора гадка́ в своём смехе — в нём она уверенна и раскрепощена, как и в том, как развязно и жестоко она вдруг отводит руку от чужого члена. И Идия судорожно мстит ей тем, что хватается за её бедра неистово. Впивается в плоть, и не дает скользить дальше. Он сильный, если хочет. — Пожалуйста, — натянуто, с уязвлённой, но искренней мольбой хрипит мокро он; так что голос почти скулит чем-то влажным. Кивая снисходительно, так, что волосы снова текут ниже, Кора словно бы нехотя, ладонью проводит еле ощутимо по члену ещё раз и ещё раз. А потом обхватывает туго, но водить начинает до смешного неспешно. Оттягивая крепко кожу, не позволяя унять чужого желания — позволяя лишь наслаждаться с надрывом, наслаждаться долго и протяжно. У них есть на то время — целая вечность. Идия почти не дышит: он лишь сжимает дрожащие часто губы — его горло скребут стоны. Он прекрасен. — Какой ты красивый, — Кора шепчет среди мрака, среди редкого света, среди пыли. Среди отблеска его багряных волос на своей груди. Ей не отвечают — не нужно лишних слов. Кора нежно и мокро потирается теснее о чужое колено, и в голове мало приличного. Там Идия. Который сейчас вьется под ней. И зовёт по имени, выстанывая сипло: — Кора. Чем чаще она двигает кистью, чем меньше в её руках милосердия — тем слаще им обоим. Идия еще столько раз успевает произнести её имя, прежде чем Кора просыпается в поту и бреду.

***

Что ж… возможно, это правда был бред. Настоящий бред. Бред и столь желанное наваждение. Ветхая комната сыреет среди влажного сумрака безлунной ночи. Скрип старого древа и жёсткий крой подушек что-то пронзительно шелестят, намекают на прошедшее, дурманят удушливо. Где-то за шепчущими дырами тюля слышен далёкий неспокойный океан. Кора просыпается без надрыва. Просто открывает глаза, растекаясь вымотанным взором по пыльному потолку. Всё-таки, ей снился вовсе не кошмар, чтобы резкими рывками истязать покрывала и простынь, стремясь убежать куда-то; чтобы вставать неожиданно и дико. Кора спокойна, хоть и печальна. Ей снился отнюдь не кошмар — хотя, лучше бы всё же давний родной дурной сон. Тело пропитано горчащей влагой. Такой мутной и вязкой, словно бы капли густой смолы, что текут от груди к бедрам. Жар клубками страстных змей путался везде, куда дотягивался — от задыхающегося горла до тихих, но настойчивых спазмов между ног. Везде чем-то ныло, чем-то тянуло и было трудно не скрещивать ноги. Привставая на мозолистых локтях, и стараясь хотя бы немного дышать плавно, не столь глубоко, Кора лишь зыбко сводит вместе плечи, ощущая со стыдом, как стылый холод мучает разгорячённую спину. Плотная сизая майка болезненно ранит грудь, потираясь шероховато о ключицы и твердые соски. Хорошо, что хоть трусы Кора забыла нацепить перед сном: не особо приятно вставать в мокрой ткани посреди ночи. Это правда был несмешной бред. Удручающий бред. Тебе двадцать шесть, ты работник (теперь) колледжа, у тебя из денег только двадцать шесть «мдоллов», ты скучна и безобразна, безнадёжна и измотана, и что же тебе снится? Ладони подрагивали крупно, но, благо, хотя бы редко. Коре было лень убрать паутину медных волос с лица. Кровать всё более топила в своей изысканной прохладе прежний пыл. И всё так незаметно становилось каким-то хреновым… Знать, на что ты идёшь — великая вещь. Просто величайшая. Если ты при этом знании ещё и умеешь оценить последствия — то весь мир падёт к твоим ногам, и ничто не причинит тебе боли. Легко было догадаться, что ни первого, ни второго Кора никогда не имела и не умела. Всю жизнь она текла сухим листом по течению старых каналов или сточных труб — куда заносили её судьба и собственные желания, там она и была. Собственно, кредо «живи как вздумается, не важно, что будет потом» преследовало её и сейчас. Весело было порой так жить. Коре почти удавалось забывать о том, как много раз до собственная участь под таким девизом медленно сползала дождевой каплей куда-то не туда. Хотя, почему «до»? Ведь сейчас — именно сейчас — все её резвые и жаркие решения привели её к подобному унижению: взмокшей кровати и подрагивающим губам. Ну, что же теперь сказать... Идия был прекрасен. Осуждать себя или оправдывать за то, что невозможно было прекратить вожделенно всматриваться в золото чужого взора — Кора не собиралась. Величайшей глупостью было бы отрицать те пёстрые соцветия каких-то диких, необузданных цветов, что цвели чем-то белёсым в груди каждый раз, когда она слышала его голос. Голос такой мрачно-тихий и холодно-шелестящий; как перезвон листьев гранатного дерева. Не думать об Идии было святотатством. Не улыбаться в ответ на его змеиную ухмылку — грехом. Кора знала — нет наказания для того, кто влюблен в божество. Но всегда есть казнь для тех, кто желает божество осквернить. Ей было паршивые двадцать шесть и кроме собственной кожи, обтягивающей широкие плечи и жёсткие рыжие руки, у неё ничего не было. Из талантов — усмешка и наглость. Из умений — чтение античной литературы вместо работы. Её надменное желание просто «приятно провести» время с Мистером Шраудом поначалу казалось лишь небольшой прихотью, быть может, пошлостью, ну в самом честном смысле — распутством. Возможно, даже, азартом погони за тем, кто так брезгливо бил её по протянутой к нему ладони. Когда всё стало каким-то чрезмерно серьёзным и тяжёлым — Кора не хотела вспоминать. Момент, когда его улыбка, тихая и смущённая, стала тлетворной зависимостью каждого чертова дня, хотелось исправить. Хоть как-то. Но разве можно исправить совершённое тобой же без всяких сомнений? Это наивная блажь. Во всяком случае Кора — точно та, кто не умеет склеивать заново расколотые части своей жизни. Идия был совершенством. И чем больше они беседовали среди ароматных, залитых вечерним туманом и сочным мраком аллей, тем острее впивалось понимание этого куда-то под ребро; будто бы то́ был острый кинжал для жертвы на заклание перед алтарём. Кора мечтала о том, кто никогда не было бы её — даже на долю мига. У него была хорошая семья. Во всяком случае богатая, престижная, светская. Явно его родители не одобрили бы какие-то необычные и весьма интимные связи любимого старшего сына с какой-то потасканной библиотекаршей. К чему бы им было такое чернильное пятно на безупречной репутации «тех самых Шраудов»? Даже лёгкий школьный роман богатого мальчика, видимо, был бы не совсем недопустим. Ну, или допустим, но в пределах невинно-разумного. Интересно, сколько соответствующих статусу сына невест ему уже подобрали? Сотню — целую гекатомбу? Милые, ухоженные девушки, что умели себя вести и не выглядели, как потаскухи со стажем. Таки упоительно нежные, как весенние цветы и трель соловья. Смотрящие на своего жениха с обожанием. А не с голодом. У Коры не было и шанса. Хотя, как можно было вообще думать о «шансе»? Серьёзность отношений — это явно не для Коры, для её безответности и лени. Так было, и так должно было быть. Когда-то давно сама Кора выбрала для себя жизнь бурого кленового листа среди течения Сены. Она сама решила, что что-то вроде «быть парой» — придумали для других. Отчего бы было сейчас… вроде как, сожалеть? Идия Шрауд — непревзойденный гений, тонкий интеллектуал, поклонник всего «восточного», юноша из роскошной семьи, обладатель множества талантов, и просто парень, которому нравятся «кавайные девочки». У него прекрасная жизнь — и в будущем его ждёт только наслаждение. И чья-то любовь. Всё, на что могла рассчитывать Кора, всё, о чем могла неосторожно мечтать, — приторное, приевшиеся общение: со стороны Мистера — от скуки и безвыходности положения одинокого, непонятого творца; со своей стороны — от восхищения и невыразимой тоски. В самых своих дерзких чаяньях, Кора думала о чём-то вроде… случайного секса в силу чужого возраста и собственной ничтожности. В силу того, что она якобы единственная молодая девушка в этом колледже, что Идии восемнадцать, что ему одиноко, и далее по удручающему списку. Однако, чем больше Коре доводилось вслушиваться в красоту чужих речей, тем яснее приходило понимание — он прекрасен. И в жизни его помимо теней родного «Стикса» будет много блистающих «каменьев недр земных». И Кора уж точно не один из этих даров аида. Коре, кажется, не светит даже близость тел с пометкой «случайно». Она тусклая, как заблудившийся в маслянистой лампаде рыжий огонёк. Жертвенник не принимает такие скромные подношения. Мысли растекались жидкими каплями, вместе с ноющим ощущением какой-то слишком пошлой пустоты. Было одиноко во всех возможных смыслах. Ветер задувал гулко в щели меж пыльных стёкол. Ноющая неудовлетворённость всё еще не отпускала. Липкие мысли о собственной ничтожности почему-то лишь подстегивали желание закончить пытку из тугих судорожных позывов. Но делать всё рукой — нет, это уже совсем унизительно. В лучшие времена у Коры был рядом её дорогой, но полудохлый вибратор, в котором периодически не обнаруживалось батареек. Но даже вместе с подобным «чудом» в роли компаньона на ночь… делать всё самой — не совсем её стиль. Раньше можно было легко найти себе кого-то, столь же отчаявшегося, как она сама. Кого-то, кто был готов утопить медовые фонари вечера в порочной страсти ночи. Кого-то, такого же (зачастую) пьяного и уставшего. Вы переспали — на утро забыли имена друг друга (если вообще их знали). Ничто не свяжет вас — вы просто два скитальца, которым было хорошо какое-то время. Взаимная выгода, чтобы не делать всё самим затекшими кистями. А теперь у неё не было ни игрушек, ни дешёвых баров, ни ночных клубов. Однако, самое ужасное — у неё впервые, кажется, за жизнь не было желания совершать всё привычное и знакомое. Всё довольно-такие низкое и простое: секса не хотелось — секса с кем-то, кроме. Кора ладонями накрывает свое некрасивое лицо, стараясь уже не думать ни о чем. Перед истерзанными глазами мелькают лазурные всполохи. Так паршиво в эту смурную ночью, прямо как в предыдущие штук десять. Когда придёт конец её бездумным мечтам — не понятно. Может, такого вообще не случится. Может, ей ещё остаток жизни мучиться от пустоты ложа. Оставаясь во мраке наедине с собственными демонами, Кору часто настигало то самое избитое, но от того не менее мерзкое, осознание. Осознание всей бесцельности своих поступков, своих грёз наяву. А меж тем, морфей так гадостно подливал ей сладчайшего яда в кубок с багровым вином. Кора пила быстро, глубокими глотками. Каждую ночь засыпала в тянущей мелко болью между бёдер, а просыпалась… Зачем вообще просыпалась после такого? Если, только, чтобы ещё раз всмотреться вечером в чужое лицо объятое бирюзовым пламенем, что стояло перед глазами. — Снова всё по новой… — голос Коры сиплый и грязный, как липкий ил на дне реки. «Всё по новой». Как и вчера, как и завтра. Она видит то́, чего не будет; и ей как-то даже больно от этого. Стонет не только её плоть. Как до смешного иронично жаль, что пепельным утром Кора растеряет все обреченные мысли о нём и себе. Сделает виртуозный вид, что не помнит прошедшую бессонную ночь и свои невесёлые, но правдивые мыслм. И будет как обычно приветлива и чрезмерно настойчива. Будет ждать от себя и от Идии надежд и приторных слов. Будет пожирать его взглядом и наслаждаться его ядовитой ухмылкой. Если бы боги только подарили Коре ума. Но они подарили ей лишь своенравную глупость.