love me, mister shroud

— Это для Вас, Мистер Шрауд. Аромат блёклых лепестков жасмина тонок и сладок. Ветер играет с изумрудом сте́бля, и слабый прозрачный цветок бесшумно поёт от влажных прикосновений. Переливы шелестящей листвы вторят этой странной песни, которая почти растворяется в сумраке осенних аллей. Кора не смела думать, что её идея уж очень удачна. В конце концов, вручить оборванный с тяжёлой ветви древа цветок молодому юноше, проворачивая всё неприличное действо под полотном настигающей их ночи — сомнительная затея. Даже, если этот юноша тебе уже столь близко знаком. Её игривый поклон и протянутая к нему рука выглядели, что уж говорить, вполне нелепо. Но сегодня Коре ужасно захотелось поступить именно так: вручить нежный цветок ему, в поздний вечер, обязательно склонившись в несуразной рыцарской позе. Экстравагантность была излишней, но жизненно необходимой. Всё-таки скоро местный жасмин с деревьев парка опадет замертво к земле; ведь даже магия не продлит ему цветение. Уже бутоны застигают северные ветра. Лучше отдать этот дар божеству, пока цветки жасмина ещё живы. — Э… Это… это что еще за херня?! — и сиплый голос Идии взвивается лопнувшей серебряной струной к пыльным звёздам. Нервно и испуганно капает он словами, прижимая к своей груди бледные ладони. В его искривлённом рте растеклось вязко что-то между смущённым вскриком и брезгливым отвращением. Мистер Шрауд явно вовсе не ожидал, что его будут пытать таким интимным жестом — подарком, цветком, а ещё каким-то слишком пресыщенным на сегодня женским вниманием. — Небольшой подарок для тебя, что же ещё? — Кора усмехается снисходительно мягко и будто бы с толикой вины; однако протягивает бледный жасмин к чужим изящным пальцам привычно настойчиво. Протягивает, пока Идия Шрауд столь же привычно делает вид, что вовсе не хочет взять этот дар в свои широкие ладони. После стольких дней томления обоих их душ, Идия теперь плохо может сдерживать свой пыл к их беседам, к их «случайным» встречам, к их взглядам, к их вечерам. Он теперь лишь «делает вид», что ему мерзко — но не более. Быть может, только в первые встречи, когда Кора совершенно «невинно» и «неожиданно» нашла его среди просторов витых аллей, ему и правда было некомфортно и оскорблённо, но не сейчас. Тогда его руки изламывались от ужимок, спина превращалась в кривую дугу, глаза искрились чем-то тревожным и предельно ядовитым. Весь он был пропитан язвами и гневом. Даже речь Идии была в те времена одним лишь обрывистым шёпотом еле слышимых оскорблений. Тогда он любил бормотать себе под нос что-то о человеческой глупости и несостоятельности женщин, веря, что Кора не услышит. Но она всё слышала. И всегда. Когда-то Идия готов был плевать ей в лицо оскорблениями, смешанными с божественно-ехидной заинтересованностью. Однако, теперь осталась лишь заинтересованность их беседой. Теперь было приятно до мелкой дрожи в ногах вслушиваться в его новые и новые спесивые и честные рассказы о музыке, играх, его днях, ночах и любимых «аниме». Подобно тому, как превращается в горячие слезы воск пылающей в храме свечи, так и Идия становился медленно мягче, плавился и растекался речами. И так вот неспешно, Мистер Шрауд оказывался… таким очаровательным — куда больше, чем Коре по началу казалось. Узнавая о нём что-то новое, ощущая всё чаще его изучающий взгляд на себе, Кора начинала думать, что её маленькая «прихоть» превращалась уже в элегантную зависимость сравнимую с опиумной; зависимость от этих странных косых взоров Идии: таким мимолётно-мутных, сыреюще-липких и хо́лодно-влажных. — П… П… Подарок? Мне?! Ты сдурела? — протяжная хриплая ругань, в которой чужой стылый голос плещется холодным родником. Взор Мистера блуждает с гадостным недоверием по её руке, по её цветку. И что́ более приводит его в праведный нарцисстичный ужас — изгиб кисти или изгиб лепестка — не столь ясно, как желалось бы Должно быть, не смотря на любовь к романтическим «тайтлам», он всё-таки предпочитал обходить дальней дорогой романтические жесты в реальной жизни. И всё же, Кора цепко ловит в коротком мгновение неосторожное и липковатое любопытство в чужих глазах. Может, стоило подарить ему букет жасмина, чтобы шокировать окончательно? Или сказать что-то более страстное, нежели «это для вас, Мистер»? — Конечно, тебе, кому бы я ещё стала дарить цветы? — Кора в ответ смеется низко, с мрачным бархатом в голосе. Специально старается не дать словам силы, дабы её раскатистый смех неумело не разрушил неумелой хрупкости момента. Ступая навстречу Идии — ещё ближе — Кора горделиво прямит спину продолжая тянуть ладонь с невинным (в отличие от неё самой) цветком. Её тёмный взгляд не ищет хитрых путей — она смотрит упрямо в глаза Идии, чувствуя, как ей вяжет язык их пронзительный золоченый ихор. Сегодня вечером Кора смотрит в чужое лицо с чуть большим упоением смертной перед бессмертным, нежели обычно. — Ну, мало ли кому, даже не знаю кому, блять. Много кому. — уже не столь тихо, даже язвительно громко, умильно огрызается Идия, косясь недоверчиво на несчастный пепельный жасмин. В его словах, очевидно, спрятан какой-то особый смысл. Но Кора его не находит, хоть и старается понять «кому» же ещё ей стоило бы преподнести в дар цветок. Кора потому лишь улыбается непонятливо с толикой скользкой вины, вглядываясь цепко в истончённые пренебрежительно губы. Раньше этими синеющими губами он предпочитал только беззвучно шипеть мерзости. Еле слышно, еле заметно. Но после того, как Кора впервые изрекала при нём бранное «блять», Мистер Шрауд наконец позволил себе волю не скрывать своей великолепной токсичной натуры, склонной к «крепким» словам если не в меньшей степени, то явно в большей, чем она сама. Кора с удовольствием прощала ему любую слабость и любые слова бранных капризов, в том числе в свою хитрую сторону. — Этот цветок всецело твой, — броско и спешно бросает Кора, кивая самодовольно; и она вскользь замечет, как рвано вдруг дёргается чужая кисть, что утопает в растянутом рукаве изношенной толстовки. Как резко и судорожно в чужом топком взоре вдруг пробивается взошедшим золочёным зерном насмешливое «конечно, только мой — ныне и навсегда». Идия всё ещё старательно натягивает на себя пепельный саван негодующего отторжения, но как ни как от него пахнет спесью. Он начинает понимать — так хорошо понимать — что это только его бутон. Проходит с текучую минуту, прежде чем Идия выхватывает из руки Коры елейный жасмин, сминая бессердечными пальцами тонкий стебель и молочный венчик. Он растирает жёстко прелый прозрачный сок кончиками костлявых пальцев, и Кора не стыдится того, что ей нравится это зрелище. Лучше бы он так растирал её кожу — но об это позже. — Нравится? — скорее ради вопроса, нежели ради понятного ответа, добавляет Кора чуть тише и играючи, зная, что её дар порадовал маленького бога смерти. Польстил его эго. Подарил ему внимание. А до внимания Мистер Шрауд чертовски жаден. Его золотые, словно бы бессмертный мёд, глаза с тихим и мокрым интересом выпивают Кору до дна, когда она с нескрываемым упоением, старательно слушает, как же он ещё её проклянет. — Этот цветок… — задыхаясь свежестью вечернего воздуха, Идия говорит со сжатым в нервном припадке горлом; он начинает палить Кору яростным взглядом и ретивым притворным гневом в словах жечь ей слух: — Ну и… нахуй мне этот твой цветок? — не то, чтобы звучащая вязко обида, скорее, ожидаемая от Идии горечь в голосе, которая ранит ему самому же язык. Кажется, гордость капризов нарцисса Мистеру Шрауду дороже подношения. Он не принимает дар столь рьяно. Нет, конечно, Кора прекрасно знала на что шла — вряд ли бы такая глупость, как вручённый неожиданно цветок, порадовала юношу, но всё же… Мог бы и взять побыстрее... Ну что ж, с иной стороны, подарки и сентименты пугают гениев, так бывало везде и всегда. Кора вновь поспешила со словом и действием, необдуманно бросая в Идию подарок и свою очевидную привязанность. — Можешь его выбросить, если захочешь или… — не успевая закончить своих незначительных затихших слов, Кора вдруг чувствует, как её ребра сладко и даже трепетно ноют. Ломает со сладкой ноющей болью и с такой лаской, что она готова терпеть эту пытку почти, что вечно. Идия трепещет. Как пламя в темноте. Хотя, он и есть пламя. Кончики его сизых пальцев подрагивают мелко, стремительным жестоким жестом изминая мягкий белёсый цветок в её руках. Но не этот его телесный трепет заставляет Кору в миг забыть о собственном дыхание; заставить судорожно всмотреться. Его волосы. Они переливаются жемчужно-розовым, пунцово-алым. Будто бы нежные краски лелеющего заката на самом исходе дня. Такой неописуемо жадный цвет. Завлекающий. Душащий нежно, топящий в своем соку. Красное пламя свежей крови. Кора не знала, что пламя может быть столь робким и шипяще-стыдливыми. Не знала, что пламя и огонь могут смущаться. Идия Шрауд столь прекрасен. Когда кончики его растрёпанных, пылающих прядей превращаются в терпкую кожу спелого граната. И потому Кора неосторожно теряет самообладание, несвойственно себе замолкая. Может даже, замолкая тоже «смущаясь» — хотя, Кора раньше за собой подобной романтики она не наблюдала. Короткая вечерня встреча, что сулила игривую издёвку со стороны Коры, превратилась невольно в щемящую грудь насмешку. Насмешку над ней и над ним. Неуместное желание Коры поиграть в ироничное в якобы рыцарство и галантность, превратилось в пепел, вместе с остатками её жалкого самообладания и бравого вида. — Всё… мне... мне пора, — раздаётся хрипло и еле слышно где-то в темноте. Разрывая ночную тишину своей растерянной и болезненной ухмылкой, Идия почти рвёт в руках жертвенные лепестки, пряча цветок в бездонно-глубокий карман. Он немилосердно хватает собственные же пряди волос у скул, которые завиваются игриво совсем уж алым; этот жест — словно бы жалкая попытка усмирить непослушное пунцовое пламя. Коре даже немного жаль несчастные прекрасные волосы, с которыми сейчас обошлись столь бездумно жестоко. Она бы ни за что не коснулась их так грубо. ...как порой всё-таки было грустно признавать, что ей правда нравится этот мальчишка — он её маленькая сумасбродная цель, и уже даже не развлечение. Посему Кора и отдала ему бледный цветок, сорванный по пути к месту их встречи, — пусть даже в наивную шутку. В любой шутке есть доля правды, в любом жесте есть доля искренности. И, меж тем, Мистер Шрауд уже пакостной и бесшумной поступью удаляется гордо и в тот же миг тревожно в сторону зеркала, что укроет его в спокойствие родного общежития. Белые кроссовки кажутся багровыми — ведь розоватые искры крошатся у него под ногами, отгорая прискорбно в безмолвие ночных аллей. Между кустов горчащего орешника и высоких ясеневых крон Кора ещё пару мгновений чарующе ловит пленительный цвет багрянца чужих пламён. Пока Идия окончательно не растворяется в тишине и сумраке, подобно пёстрому, но такому короткому сновидению. Сегодняшняя их встреча была оборванной, как и цветок жасмина. Закончилась толком не начавшись. Не было даже бесед. Почему всё было столь печально? Конечно же, из-за Коры и её глупой, но необходимой идеи. Ведь жасминовые цветки в это время года слишком быстро увядали, их стоило поднести божеству пока они ещё были живыми — именно так и не иначе. Не было выбора: она могла лишь подарить ему бледный и слабый цветок, своей прозрачной красотой сизых прожилок напоминавшей его самого. На даже так, без всяких слов — узреть, хотя бы на пару мгновений, то́, как пламя Идии стало неудержимым и ласково-багровым, словно бы лепестки родосских роз, — всецело стоило того, чтобы не поговорить с Мистером, а лишь нагло взбесить его. Хотя, «взбесить» — явно не надолго. Ведь через пару дней они увидятся вновь. Эти встречи стали их общей неловкой привычкой. По дороге к Ветхому, куда её выбросил гнить «щедрый» работодатель, Кора лишь смотрит мутным взором куда-то в высокое, одёрнутое мрачной листвой небо, беседуя завороженно сама с собой: — Он ещё и цвет умеет менять. Просто прелестно.