love me, mister shroud

Всё, кажется, становилось лучше. Ведь так? Деревянный подоконник запылился тусклой сединой луны. Сегодня ночь была благосклонной, почти тихой, сухой, и даже светлой. Редкая удача в колледже, что прячет свои башни в лесах, посреди раскатистых пенных валов северного моря; в колледже, где так часто сереет тяжёлое небо и по осени льют дожди. Ветра выли тут чаще, чем очередной студент получал «не аттестован» у Трейна, и ещё чаще ветра комкали мутные тучи под вечер на всё небо — посеребрённый месяц был редкой гостем. Нюкта обыденно тут была беспросветна и по-женски сварлива: её безмолвные песни стылой влагой стелились по скрипящему полу, а влажные слезы выступали испариной на грязном зеркале, которое охраняло потёртый камин второго этажа. Растворимый кофе горчит терпкой сладостью с флёром гнильцы. Пить подобный напиток в час ночи — дурная идея, но у Коры других идей никогда особо не имелось. Тем более тканевые пакетики с якобы травяным чаем — давно пали в неравном бою с её голодом (то есть — закончились). «Олимпус» лежал гордо на убогом и узком куске подоконника, который Кора не поленилась вычистить от пушистой пыли. Глянцевые грани «манги» походили на отблески стрел в смущённом свете белоликой луны. Усталость иногда накатывала: вторила своей монотонной песней шёпоту смарагдовых листьев, которые шептались за стекляшками окон о чём-то явно неприличном. Плечи ныли. Боль, приглушённая и вязкая, растекалась дождевыми каплями от шеи до самых ног. И всё-таки день был хороший. Вечер в особенности. Ведь по-иному быть не могло? Ведь так? Последний глоток смоляного кофе отдает мерзостным послевкусием, отчего Кора уже без скользящей тени сомнения практические бросает чашку куда-то на прикроватную тумбу. Если бы чёрная вода в кружке расплескалась — не столь уж великая была бы печаль: всё «Ветхое» было одним единым грязным комком, а потому больше пятен или меньше на одеяле — не важно. Последний глоток вязко горчит едкой сладостью — и так странно самой горчить вместе с ним. У Коры жизнь всегда была витком пряжи, застрявшим в иссушенных руках старых мойр. Сейчас всё было запутаннее, чем когда-либо. Нитки её судьбы пылились, расходились клоками на концах, витиевато тянулись в узлы. Однако, когда ты стянута в тугой комок чего-то поразительно сожалеющего и несбывшегося, то проще всплывать и плыть по бурному течению дождевых стоков куда-то по каналам судьбы. Кора вёртким листком следовала за мутным теченьем, которое безошибочно выводило её из грязи в другую грязь, чуть почище старой. Последние дни… точнее уже недели кредо «просто следуй за своим желанием» — не подводило. Кора проживала свою новую работу и новую жизнь с изнеможённым весельем. И не только с весельем, еще и с ним. Идия разгорался лазурным огнём в лампаде. Каждое новое слово с его сизых, как лапки мотылька, уст заставляло неосторожную искру у сколов его мраморного лица горечь ярче. Иногда — столь редко — пламёна его волос начинали блистать глубже и пестрее. Просто быть рядом и вслушиваться в хладный родник чужих губ — уже было чем-тот стоящим, ценным, неожиданно важным. Коре казалось, что ей бы не сметь просить о бо́льшем: ей позволяли слушать, отвечать, вести беседу, шутить умело и не очень, порой касаться широкой ладонью или самыми кончиками пальцев. Ей было позволено даже смотреть в чужие глаза, преисполненные нектаром золотого мёда. Но, как и всегда, ей хотелось глубже и крепче. По наивному началу, якобы достаточным представлялось уже то́ прекрасное малое, что ей позволили взять в жесткие руки: видеть и ощущать подле себя лазуревое зарево. Но теперь, после стольких незабываемых вечеров, где завеса пала — та завеса, которой священное прячут от грязного — Кора начала ощущать между седых ребер странные чувства. «Странные» — не от того, что она не желала их понять (да, и принять), «странные» — скорее, потому что в них было мало смысла. «Манга» похожа на посеребрённую таблицу с древней песней. Томик переливается в тусклом отблеске луны почти романтично, намекая Коре бумажным сиплым голосом на приятный вечер в компании чтива и воспоминаний. Излишне повторять самой себе о каких воспоминаниях она ведёт свою безмолвную речь. По нагим плечам плачет ветер, так фривольно залетающий в каждую щель «Ветхого». Кора не стремится отогнать порывы холода — приятно иногда остудить свой извечный пыл. Вечер, кажется, должен быть неплохим. Даже хорошим. В жизни Коры на ближайший год появилось полотно стабильности — всё ещё бедности, лени, скуки, но всё это с красивым узором постоянства на фоне. Роскошный колледж для детей господ — приятное место, здешняя библиотека — выше всяких похвал. Теперь есть с кем поговорить, над кем иногда поиздеваться. Есть даже тот — кто пленяет. Пленяет настолько, что слова «увлечение» и «на пару дней» как-то неспешно и столь незаметно превратились в нечто куда более вязкое и заполняющее липко лёгкие, чем следовало бы. Проходил октябрь — половина, если Коре не изменяла обветшалая память — а она всё также стелилась покорной тенью за отзвуком чужих мёртвых шагов. Наречённое «интересом» вызревало в нечто куда более цепкое, подобно тому, как тугая куколка зреет в бархатную бабочку. Махровую бабочку, которая желала голодно напиться сока живущих и оставить Кору иссушенной от собственных же чувств. Кора давно сказала себе слова «нравится» — «он мне нравится». Но говорить, насколько нравится — как-то не хотелось. Это было уже куда сложнее, чем просто идти по пути сиюминутных желаний и горячих усмешек. Конечно, в подобном колледже вряд ли бы такому студенту, как Идия кто-то мог вменять в вину его привязанность к библиотекарше; но вот терзать за загривок Кору, которая отвечала куда бо́льшей взаимностью столь молодому юноше — вполне могли. Прежде всего Кора сама терзала свою же персону: последние дня два, должно быть. Потому, что последние дни были очаровательно хороши. И это-то и рождала лёгкий навет тревоги. Те времена, когда Кора начинала наивно забывать, кто она и чего не добилась в жизни — были всегда самыми паршивыми. В такие времена не только Кора — да, просто все смертные, обыденно что-то теряли. А терять ей не хотелось, черт её дери, как не хотелось. И страх потерь — столь незнакомый и столь давно похороненный в памяти — тоже тревожил. Обгладывал ногти и зубы ночами, шепча то́, что не хотелось признавать. Хотеть бо́льшего — ужасная привычка. Коре было бы пора от нее избавляться. Навсегда. Кора падает на кровать с высоты своих чрезмерно высоких ста семидесяти трёх. Жёсткий отсыревший матрац выбивает из неё дух и спина изнывает от тонкой боли. На часах давно за полночь. К манге она пока не притрагивалась. Сегодняшнее настроение было каким-то литературно лирическим: размышления о том, что Идия — совершенство растянулись, подобно тому, как растягивают пряжу в руках. Ей некогда было за всплеском бирюзовых мыслей читать мангу и предаваться чему-то, кроме «влюблённого» распутства.Кора вообще в последнее время много, чрезмерно много, думала о чём-то несбыточном и уже реально опасном. Невинные надежды выстилают путь не в самые приятные места. А, уж если чаянья низменны, а надежды — крайне порочны, то аромат серы уже давно должен был бы быть слышен за её спиной. Наказание тому, кто хочет прибрать к своим рукам идеал. Может, Кора уже скоро падёт так низко, что она, листок, плывущей по жизни, всё-таки утонет. Утонет в своих чувствах к нему. Вздыхая хрипло с шелестом, вторящем перезвону мрачных листьев за окном, Кора накрывает ржавую голову подушкой, стараясь то ли придушить себя нежно, то ли просто спрятаться во тьме ткани от вездесущий всепрощающей луны. Всё же хорошо — так почему так сложно и... дурно?