love me, mister shroud

Кора неторопливо переводит взгляд с рыжих всполохов каминного пламени, хорошо изображая из себя лень. Её глаза прикасаются сначала к желтоватым искрам камина, а потом, словно бы нахально-случайно, они тянутся уже совсем к другим огням. Вновь она смотрит лишь на одни пламёна. Лазурные и топкие. Переливчатые, как синяя стрекоза. Кора позволяет себе лишь на пару мгновений оторвать свой взгляд от него, глянув на камин. От своего ненаглядного Мистера Шрауда.     Уже не вспомнить, какая это по счёту ночь. Что-то длинное и ставшее обыденным между ними, что-то привычное и медовое в этом сыром сумраке гостиной. А казалось бы — та же софа, тот же шелест пожухлой листвы, те же бесцветные звёзды за хлипким окном; но всё теперь иное, дарящее, должно быть, покой. Спокойствие между их тел. Спокойствие, но никогда не тишину.  Ведь между ними в этом сумраке — нескончаемая восторженная беседа и его насмешливые улыбки.   ...как оказывается легко, по-настоящему легко, можно привыкнуть к чему-то такому: будь то голос, торопливые слова, прищуренные взгляды, или очертания мраморных рук. Как легко, в самом деле, привыкают к покою и отдыху для потрёпаной души.     — Знаешь, вот вроде ты не особо шаришь за новый стафф, но тебя та-а-а-к кайфово слушать... Голос Идии капризен и требователен, хотя в нём ощущаешь изысканную шутку: лёгкую усмешку самыми уголками его бледных тонких губ. У него лукавый и глумливый тон того, кто хочет сизым ногтем поддеть твою самоуверенность. Сипловатый ехидный голос, который заползает в уши, щекочет и ласкает одновременно. Идия злорадствует даже в своей похвале, и то́ — прекрасно.     Кора медленно обращает своё лицо к Идии. И долго-долго всматривается в каждую черту.   Он, как и всегда, — к чему приуменьшения — прекрасен. Прозрачная красота бледных линий, и цепкий золотой взор. Пылающий пунцовым на каждом выдохе, ускользающий из пальцев. Идия — насмешка ли — с каждым их прогорклым вечером становится всё пленительнее для взгляда. Словно бы скульптура с синими нитями прожилок, которая раскрывается перед тобой всё больше.. Даже его слова... Всё новые и бесстыдно-откровенные слова чужой сбивчивой речи преображались каждый вечер, горя всё ярче.  Идия пылал.  Во всех смыслах. И Коре оставалось лишь сгорать в чужих огнях.     — Ты всегда говоришь по фактам, хотя... это уже давно не твои тренды и не твои вайбы! — Идия вновь говорит с улыбкой, на выдохе хрипло смеясь. Его слова — укол тонкой посеребрённой иглы куда-то в грудь.  Он так наивно и невинно произносит свои игривые, но хлёсткие речи, что от этого хочется, если не умереть, то хотя бы забыться каким-то зыбким болезненным сном.   Не часто Мистер Шрауд говорил что-то столь... очевидное, и оттого — придушивающее за глотку. Но порой, как сейчас, случалось, конечно. Не каждая беседа обязана была быть сладкой.     — Что ж, «спасибо», — Кора отвечает не сразу; растягивает слова с бархатной хрипотцой. Говорит уверенно одно, думая совершенно иное. Она слушает и отвечает что-то, но лишь в половину правдиво — ей не так уж важен такой разговор. Отвечает она больше из любви к чужим глазам, нежели из-за любви к смыслу сказанного. Ведь смысл слов Мистера Шрауда — не столь уж приятный, если задумываться изредка; и если на минуту отрывать себя от созерцания его ласкового пламени.     — Нет, конечно, у нас не такая уж и большая разница в возрасте, но тебя всё равно та-а-а-ак интересно слушать, что-... — Идия ведёт разговор с неизменной нахальной улыбкой, жмурясь золочённым взором. Его слова тоже жмурятся игриво: с едким довольством и еле ощутимым изломом звучит каждый высокий звук.  И, отчего-то, Коре вдруг хочется рассмеяться. Протяжно и как-то особенно саркастично-обречённо. Но она — лишь улыбается.   Мистер Шрауд ловко — теперь уже ловко — ловит её улыбку; улыбку ироничную и куда более горячую, чем все улыбки до того.  И поймав в свои нетленные руки смешливые губы Коры, Идия как-то неумело и даже пугливо выгибает левую бровь, словно бы не понимая что́ смешного он сказал.   Кора и сама почти не понимает в чём её собственная забава. Лишь какой-то неудобственный мелкий, но такой цепкий терн, скребущийся где-то за рёбрами, намекает ей нелюбезно на то... что иногда, среди влюблённых разговоров, можно и вспомнить. Вспомнить своё законное место. И вспомнить те редкие, но крайне душные мысли о том... кто ты, что ты и с кем ты. И сколько тебе лет.     — «Не такая большая?» — Кора перебивает без всякого стеснения; задаёт неуместный вопрос твёрдым, чуть рычащим голосом.    А Идия же... он так очаровательно доверчиво смотрит. Его глаза становится ярче: топлёное золото их вспыхивает и жалит Кору в губы, заставляя смолкнуть раньше, чем ей бы хотелось. Чужой взор так горяч, он переплетается с собственным, и на вдохе становится и душно, и жарко, и более не вдохнуть.   Мистер Шрауд обескураживает своим непривычно мягким и таким интимным взглядом.  Идия растягивает рот в рассеянной ухмылке, будто бы не понимает, как можно его не понять. И как можно ему возразить.   — Ну, да... Да, знаешь..., — на густом и таком тёплом придыхании начинает Идия, прикрывая пушистой лазурью ресниц золотые глаза. Он звучит слишком уверенно для неуверенной ухмылки; он звучит слишком чутко и нежно, для такого разговора.   — Ну, ты не-е-е-много меня старше, но что в этом такого? — он продолжает свою смешную речь, разводя пошире руки. Он словно бы хочет подарить объятие, и весь его стан оплетают розоватые ласковые искры.   Кора на такое дерзкое измышление лишь кривит с лёгким, почти неощутимым недоверием губы, склоняя голову к плечу. Где-то за ухом густо растекаются собственные ржавые волосы. И она ощущает по коже то́, как в мгновение жадно и почти незаметно Идия впивается взором в выбившуюся медную прядь.     — Мой папа, знаешь он... Тоже старше мамы, — торопливо, на длинном выдохе вдруг роняет Идия, опуская глаза к собственным рукам. Он перебирает пальцами пальцы, и Кора с любовью наблюдает за этим паучьим танцем чужих рук.   — И на много ли? — не позволяя Идии потерять мысль и потеряться самому, Кора задаёт ещё один неуместный вопрос, почти что смеясь. Её тон самодовольный и не щадит, как и её взгляд, что облизывает чужие кисти.   Прежде, чем Мистер Шрауд всё-таки отвечает, проходит тягучая минута. За которую он успевает выломать себе все кости рук, а Кора — насладиться этим восхитительным действом.   — Ну... Ну, на два года, да... — сипло и неуверенно изрекает Идия. Его губы предают его и дрожат, словно бы тонкие прозрачные крылья. — В общем, у меня у родителей тоже разница в возрасте. Часто партнёр бывает старше, это даже обыденно. Так, что у нас тоже... это...тоже всё стандартно, ничего не обычного. Просто... старше девушка, а не парень, что бывает реже примерно на сорок четыре процента. Мгновение своей слабости Мистер Шрауд прячет за маской ухмылок и ужимок. Он тянет губы до боли, и Кора почти верит в то́, что Идия уверен в своих наивных словах.   — Но знаешь: год, два, восемь лет — это такая ерунда, рил? — Идия продолжает, наконец-то поднимая лицо. Он заглядывая Коре в глаза. Так резко и мучительно, с безнадёжной влюблённостью, на которую только способен юноша в свои невинные восемнадцать лет. И Кору от этого... почему-то мутит.  Словно бы опьянённая, она отвечает столь же бесчестным и полным страсти взглядом на чужой пристальный взгляд. Они переплетаются глазами крепко, и оба смолкают.   Но ненадолго.   Мистер Шрауд первым разрывает седую вуаль пришедшего нежданно безмолвия. Он разверзает уста и делаешь шелестящий вдох. Кора снова пытается поймать своим взором его сухие, синеватые губы.   — Ты меня понимаешь, — Идия беззвучно роняет слова подобно тому, как опадают лепестки у белоснежных цветов. Бутон истлевает, становясь бледным, как смерть; и на месте бывших соцветий начинает вызревать багровый плод. — Сколько бы лет тебе ни было, ты меня понимаешь. Это главное. Он заканчивает свою до упоительного честную мысль без прежней дрожи в тихом голосе. Говорит, как есть — и оттого почему-то сильнее Коре душит грудь. Кора вообще на секунду теряет своё дыхание, давясь этим отнюдь не новым, но всегда столь спелым признаньем. Отчего-то ей вновь и вновь хочется рассмеяться и возразить. Даже, если когда-то она первая начала «всё это», совершенно не задумываясь о последствии своей маленькой шалости.   Хочется возразить и сказать, что наивность — весьма излечима, что Кора — дура, которая идёт не туда, что Идия — достоин красоты большей и лучше, и что всё в мире — кончается. Весну сменяет осень. Юность сменяет понимание того, как надо жить. И с кем жить. Кора перекатывает на языке мысль, которая просто по своей сути — первые чувства переменчивы и увядают быстро; особенно у юношей. Но... Она не произносит в слух ни слова. Потому, что Идия смотрит ей глаза в глаза с доверием, которое они оба друг к другу выстрадали за сырую осень. Он цепко держится за взгляд Коры. Он не позволяет отвернуться от себя. Он дышит медленно и тихо, словно бы затаившийся в тени паук. Который ловко может задушить в своей паутине.   Кора молчит. Не произносит того, что в мыслях. Зато, произносит то́, что жарко ютится где-то за клеткой из рёбер:   — Конечно, как иначе.