love me, mister shroud

— Серьёзно, даже ху́ла? — Идия сипло выгибает голос, как выгнул бы свою тонкую бровь. Он растягивает слова мутно и вязко, с жидким язвительным привкусом; пытается задеть, хотя, конечно, в его случае «задеть», «придраться», «упрекнуть», «хамить» — это искренний и возвышенный флирт. И Шрауд знает, что Кора это знает.  И ещё он знает, что Кора знает, что он просто обожает, когда она на его капризные предъявы отвечает своей горько-сладкой вишнёвой улыбкой.   — Да, серьёзно, — Кора усмехается почти беззвучно, и уголки её терпких коньячных губ ползут чуть выше. Её улыбка — жгучая, она кусается и жалит, от неё становится жарко, и жажда мучает горло. Идия... теперь он так любит эти насмешливые улыбки, от которых ему сводит глотку.     Они сидят близко на софе. Касаются друг друга плечами. И иногда задевают колени друг друга. Неосторожное прикосновение ладони к ладони или локтем к чьему-то боку. От касаний — волосы горят пунцовым, но теперь это — ничего. Аловатые пушистые искры опадают к её ногам, и облизывают Коре пятки с маленьким уютным обожанием.   Между ними больше нет прогорклого сырого воздуха Ветхого. И Шрауду правда теплее от их новой термодинамики.  Прикосновения дарят странную топкую, греющую нежность, которой в них быть не должно; но она всё равно сквозит даже в лёгком жесте Коры и даже в самом неловком прикосновение Идии самым кончиком пальца к её бедру. Теперь «свидание» и правда выглядит и чувствуется где-то в костях, как «свидание».     — Это было жалко и совершенно не аутентично, но одна заезжая учительница ставила нам «гавайскую» технику, — Кора тихо посмеивается, то ли над ним, то ли над собой. И взгляд свой отводит куда-то к каминным всполохам, словно бы ей может быть стыдно, словно бы она может стыдиться чего-то, говоря всё это. Она так непринуждённо делится с Идией всей своей жизнью, столь путанной и дождливой, что от этого иногда начинает горчить под языком; и хочется спросить самого себя — неужели эта женщина жила всё это до тебя? Была кем-то и была с кем-то до тебя? Ведь вот она: рыжее пламя, пышные волосы, хитрые глаза, укус улыбки, хищные губы, здесь, для тебя — а ведь когда-то они были для иных. Когда-то в «прошлом», о котором Кора рассказывает, потому что Идия зачем-то просит... Ему интересно, бесспорно, но... есть ли смысл в прошлом Коры, если теперь Идия есть в её настоящем и... и... и собирается быть в её будущем? По возможности, конечно.   — Ты хоть чем-то кроме танцев занималась в своей жизни? Ну, кроме тусовок с алкоголем, — Идия хихикает гадко себе под пепельный нос, прекрасно зная, что Кора лишь снисходительно усмехнётся на его язвительное замечание. Ей ведь бессовестно нравится его токсик, который жадно капает каждый раз с его тонких обветренных губ, стоит ему заговорить с живыми.     Кора смолкает на пару минут. Идия не прочь.   Он вслушивается в её дыхание — тёплое и ровное, немного усталое. Следит неотрывным взором за тем, как вздымается её упругая грудь под оборванной чёрной футболкой. Вычерчивает каждый её медный изгиб и зачем-то вновь и вновь пересчитывает веснушки на её руках и шеи, словно бы мог забыть их число.   Прелая тишина не кажется неловкой, уже давно не кажется. Теперь тишина в изгибе её пышных губ дарит отдых для измученных мыслей. Иногда, конечно, бывает, что Кора молчит уж слишком долго, тогда становится мучительно тягостно ждать ответа на простой вопрос.  Но сегодня она молчалива в меру, её безмолвие ласково облизывает Шрауду уши и кусает за мочки.   — Иногда, мне кажется, что «нет» — больше ничем не занималась. Кора неспешно выдыхает каждое слово. Растягивает свой низкий голос в пёструю мягкую смолу. Отвечает словно бы больше себе, чем ему.  И на каждом выдохе линия её багровых губ изламывается во что-то соблазнительное, но отчего-то — столь недоступное.    — Я лет с пяти только и занималась, что танцами — сам знаешь, — Кора отвечает вновь медленно и горячо, наконец обращая своё янтарное лицо к нему; в глазах переливается тёмным мёдом что-то насмешливое, но в тот же миг — невысказанно нежное.   Идия улыбается шире, так что чуть сводит дёсны. Ему нравится с определением «слишком», то́, как играет на её высоких веснушчатых скулах свет камина: игривое переплетение жарких теней и её бронзовой кожи. Словно бы случайно, Идия вытягивает свои костянистые пальцы к её тугому колену — и задевает самыми кончиками, почти неощутимо.     — Тебе типо больше ничего не хотелось, совсем? — всё тем же ехидным тоном гадливой малолетки тянет вальяжно Шрауд, щуря сиплые невыспавшиеся глаза. Гнойные-жёлтые глаза, которыми он вылизывает липковато и влажно чужое лицо, уже совершенно не стесняясь того, с каким наслаждением он проходится по треугольнику из веснушек на чужой щеке.  Кора даже не морщится от такой пубертатной наглости, она лишь улыбается с довольством. Словно бы только и ждёт, чтобы Идия был противным и мерзким.   — Знаешь, нет... Не хотелось, — она выдыхает с театральной трагичностью, словно бы её ответ — нечто-то печальное; будто бы в таких простых словах может быть грусть.  Её глаза на мгновение становятся тише, хотя горят всё так же ярко — тёмный медный отблеск среди сумрака: что-то на грани карьих всполохов и рыжей меди.   — Меня, как мать привела в студию — так я там и осталась. Кажется, будто бы навсегда осталась. Всё время проводила за станком или в гимнастическом зале... Хотелось только танцевать и не идти домой, — Кора продолжает звучать с сухим надрывом, явно специально придавая голосу глубины и какой-то несвойственной ей горечи. Не той наглой и самодовольной горечи, какой обычно сочились её слова; а горечи безвкусной и блёклой, словно бы сожалеющий.   Идия кривит брезгливо губы, когда Кора начинает говорить как-то так. Ей не к лицу маска меланхоличного страдальца, упивающегося ностальгией по ушедшему. Она выглядит глупо, стараясь вспоминать былое с печалью.   Но, благо, Коре всё-таки хватает незавидного ума, чтобы понять, что её слова — вовсе не радуют Идию; этот её неоправданно ностальгирующий и уродливо-тоскливый тон голоса раздражает её парня.  Поэтому, Кора быстро сменяет мимолётное помутнение на привычный и такой правильный оскал собственных зубов: она улыбается широко и надменно, продолжая уже с пылкой страстью и приглушённым весельем:   — Зато в студии можно было делать, что хочешь. Танцевать с открытия до закрытия и не идти домой на обед, присоединяться к чужим группам и классам, слушать теорию танца, практиковать разные стили, — она щёлкает своим лукавым голосом, ровно так же, как неожиданно щёлкает своими рыжими пальцами; а после неспешно вытягивает гибкую руку в подобие танцевального движения, выводя кистью неторопливый и ласковый жест, напоминающий полёт. — Меня за такое усердие и любовь к танцу даже не гнали с репетиций других направлений. Разрешали оставаться и на бальные, латину, балет, джаз, брейк, ирландские или ещё что́, — с намёком на спесь и самодовольство, Кора хмыкает себе под вздёрнутый веснушчатый нос; и Идия тихо и сдавленно хихикает, когда замечает в чужих словах пьянящее послевкусие надменного вызова. Кора, которая гордится своими бездумными танцами и умением быть гибкой и плавной — нравится ему куда больше, чем её жалкие и неправдоподобные попытки в ностальжи; Кора, которая насмехается саркастично над собой и своим мутным прошлым — вот его Кора.   — И это с пяти до девятнадцати продолжалось у тебя? — Идия задаёт глумливым гадким тоном очевидный вопрос, ответ на который и так знает; но он просто хочет ещё, ещё и ещё услышать голос Коры. Услышать, как она рассказывает ему без утайки или попытки казаться лучше о своём столь бесполезном прошлом, в котором не было его, но в котором порой бывала она — её неторопливая и размеренная жизнь где-то у каналов старой Сены.   — Ну, практически, — Кора отвечает коротко, её голос переливается теплотой так же, как жарким медным багрянцем переливаются её густые, распущенные ретиво волосы; её речь растекается у Идии по пальцам, и он ловит вязкие капли каждого согревающего его слова холодными ладонями.   — Дома было... скучно — да, и там была строгая матушка с её «правилами приличий»; друзей у меня не было, так, что..., — Кора смешливо смолкает, позволяя Идии самому понять, что кроется за флёром её невысказанных слов; что́ она имеет в виду и почему это их так игриво роднит. У них у обоих было время, когда не хотелось ничего, кроме, как делать то́, что умеешь лучше всего. У Идии, правда, оно до сих пор не закончилось — он всё ещё не хочет быть частью отстойной игровой механики социума, а вот Кора... Кора, кажется, в этом смысле и правда старше. Умеет заставить себя быть «взрослой», делая не только то, что желает и умеет лучше всего. Хотя, конечно, заставляет она себя посредственно и через раз: Идия не раз видел по камерам колледжа, как она пританцовывает что-то тихое и грациозное, пока расставляет книги по полкам.   — И ты рил танцевала, всё что предлагала студия? — Идия дёргано спрашивает, с хрипотцой в голосе; словно бы может не знать ответа на столь очевидный вопрос. Но он — маленькая дрянь — просто хочет снова и снова вслушиваться в родную речь Коры, которая согревает тёплой светлой смолой ему вечера, затекая в уши и потом куда-то ещё глубже.   — Да, я же уже говорила, — вовсе не без бахвальства и самодовольства отвечает лениво Кора, закидывая вновь ногу на ногу, задевая кончиком ступни Идии колено. И от этого движения на шесть секунд волосы алеют пунцовым, а по тонким губам вдруг расходится дрожь... Но это теперь уже недолгая му́ка. Быстрый палящий вскрик собственного пламени, которое почти сразу потухает в тёмную лазурь.   — И бальные танцы, и латиноамериканские, теперь ещё и хула, — Шрауд ухмыляется с притворным недоверием, только, чтобы лишний раз задеть Кору своей гадливой натурой. — Что ещё? Балет?   — И такое бывало, — Кора не менее иронично отвечает, изгибая левую бровь в рыжую дугу; её голос распаляется от того, как пренебрежительно Идия смеет ей отвечать. — Я посетила пять классов русского балета. К нам заезжала русский преподаватель — строгий до ужаса, но ноги ставил просто великолепно. Но меня из класса он всё-таки выгнал.   — Плохо танцевала? — Шрауд пакостно усмехается до тянущей боли в уголках синеватых губ, с саркастичной осторожностью толкая Кору под тугой бок своим острым и костлявым локтем.   — «Ужасная фактура и отвратительные плечи», «не могу это больше терпеть», «эта — не для танцев, вон из зала», — с гордостью отвечает спешно Кора, вновь вытягивая свою крепкую руку в драматичном жесте куда-то вперёд, словно бы раскланиваясь перед почтенной публикой в лице её маленького мерзкого Мистера.   — Ну, и пидор, — не находя слов лучше и точнее, Идия скомканно выплёвывает весьма едкое и липкое замечание в ответ на то, как легко и без всякой обиды Кора говорит о ком-то, кто был столь нагл, чтобы оскорблял её красоту.   — Я тогда... так же подумала о нём, — легко и бархатно смеясь, словно бы шелест высокой дубовой листвы, Кора прикрывает глаза; и рыжие пушистые ресницы обрамляют её веки словно бы изысканное украшение из янтаря и золота.   — Но пару уроков я всё-таки посетила, так, что смогу встать в балетную позицию, — она отвечает с довольством, будто бы до сих пор слишком хорошо помнит те времена, когда она дышала и жила древесиной старого танцевального зала; Идия чувствует своей впалой грудью, как много в словах Коры памяти и как мало забытого. Если бы она могла, должно быть, она бы до сих пор и жила там — среди станков и стрекота танцевальных туфель... Но благо, рок, что властвует над смертными и богами, распорядился иначе. И она здесь, рядом с ним. Его.   — Хочешь сказать, можешь станцевать всё, что угодно? — с прелым наглым вызовом тянет спесиво Идия, улыбаясь по-сучьи мерзотно. Он тоже выгибает свою тонкую лазуревую бровь, подражая в том Коре.   — Для тебя — любой танец, — не выжидая и мига, палит жарко Кора, отвечая спешно и слишком уж довольно; словно бы ждала этого вопроса всю свою потрёпанную жизнь.   Идия вовсе не думает над своими словами, отвечает спустя летучее мгновение:   — Тогда в следующий раз станцуешь мне хорягу SHINnee Lucifer.