Сердце тайги

— Иди на хуй. Мир словно поставили на паузу, а через секунду разморозили. Тишина была такая, что было слышно дыхание, судорожно вырывающееся изо рта. Зрачки Семена расширились. Маска выпала из его мясистых рук и с тихим стуком ударилась о замерзшую землю. Казалось, до него не сразу дошел смысл произнесенных слов. Некоторое время он отупленно переваривал услышанное, будто тужился решить сложное уравнение у доски. Судя по пульсирующей венке на прыщавом виске, ответ приводил его в бешенство. Остальные молча наблюдали за ними, переводя взгляд с разъяренного Бабурина на спокойного как удав Антона и обратно. Кажется, они предвкушали скорую расправу. — Ты… Ты! — Семен не мог подобрать нужных слов. Он весь залился краской и судорожно запыхтел. В эту секунду рыжий толстяк походил на чайник — еще немного, и из всех отверстий хлынет горячий пар. — ТЫ ТРУП! Эхо от его вопля разнеслось по тайге, спугнув несколько птиц. Недовольно крича, они взвились высоко в воздух и полетели прочь, в сторону далеких снежных гор. Странное удовлетворение вдруг завладело Антоном. Он почти улыбался, глядя в лицо своего бывшего мучителя. Казалось, он слышит все его мысли, все страхи и обиды, словно кто-то невидимый нашептывал их ему на ухо. На языке появился кисло-сладкий вкус жвачки, которой его угостила Алиса. Алиса… Алиса. Антон почти слышал ее мелодичный голосок, еле слышно говорящий что-то. Будто она, притаившись в сугробе, пыталась достучаться до него. Он словно услышал настойчивую мысль — не свою, но и не чужую. Несколько голосов в его голове слились в один, твердящий: «Скажи… Свинье… Заткнуться…» Антон вздрогнул — его напугал этот голос. Он хлопнул по щеке, пытаясь прогнать настойчивый шепот, и тот исчез. Но… Он до сих пор помнил смысл послания. И ему начало казаться, что эта подсказка — его шанс. Он посмотрел на широкую переносицу Семена, слегка похрюкивающего от ярости, и произнес: — Заткнись, свинья. Семен замер во второй раз. Его будто заново парализовало. Он приоткрыл рот с желтоватыми зубами, и закрыл его. Потом снова открыл. Он напоминал рыбу, выброшенную на берег одним ударом весла. Антон понял, что попал в нужную точку. Он наугад взял карту из колоды — и вытянул козырную. В голове всплыли слова Полины — о том, что характер Семена испортился после переезда. Это могло значить только одно. Теперь он знал, что нужно говорить. — Есть у меня подозрение — ты не просто так перевелся в новую школу. Сбежал, да? — губы Антона презрительно искривились. — Как крыса сбежал. Потому что сверстники бывают жестокими… с теми, кто не такой, как они. С теми, кто толще их, например. Слабее. Он многозначительно оглядел Семена сверху вниз. Толстый, прыщавый, неповоротливый… С чем он столкнулся в той, предыдущей школе? Наверняка примерно с тем же, что он сам устраивал Антону. С издевками, тычками. С унижениями. Но ему не было жаль Бабурина. У того был шанс начать все сначала, попробовать что-то изменить, но он отказался от этого шанса — предпочел из угнетаемого стать угнетателем, и прятаться за спинами своих крутых друзей. Слабак и трус. Голос Антона стал взрослее и жестче. Он говорил вальяжно, тягуче растягивая слоги. — И ты решил издеваться над другими. Так же, как издевались над тобой. Кадык Семена на красной шее дернулся. — Ты отыгрываешься за старые обиды. Хочешь казаться тем, кем не являешься. Но, знаешь, ничего не меняется по щелчку пальца. Знаешь, кем ты был? Лес словно затаил дыхание, слушая — и наслаждаясь. — Знаешь, кто ты есть? — П-пацаны. Бяша нервно дернул плечом и уже шагнул было к приятелю, но Ромка осадил его, хлестнув властным взглядом. Тот послушно замер и, засунув руки в карманы, отступил обратно. — Продолжай, Тоха… Ветер словно подхватил слова главаря, разнося по всей тайге. — Знаешь, кем ты будешь всегда? — непонятный азарт завладел Антоном. Ему захотелось раздавить Семена, размазать по поверхности, ткнуть носом в собственную никчемность и трусость. — Второе имя — настоящее. Которое дали тебе одноклассники. Семен беспомощно озирался. Он тяжело дышал, чуть ли не поскуливая. — От-ткуда т-ты?.. Все поменялось. Ромка и Бяша смотрели на Бабурина как на добычу и, казалось, облизывали свои сухие губы — словно псы, нашедшие новую, более слабую жертву. История повторялась. Угнетатель вновь стал угнетаемым. — Свинья!!! Громогласный крик эхом пролетел по лесу. Теням и деревьям он понравился — они одобрительно зашелестели, зашуршали, наслаждаясь громкими отзвуками. Эхо повторило, удвоило, утроило возглас. Казалось, весь лес ликовал, повторяя, смакуя слова Антона, словно лакомый кусочек дичи. Свинья… Свинья… Рома довольно оскалился. Семен стоял, бессильно уронив руки по бокам. Он не шевелился — словно марионетка, у которой обрезали ниточки, удерживающие конечности. Лишь маленькие глазки намокли и заблестели. Это был шанс для Антона, и он не собирался его упускать. Петров тихо вздохнул, готовясь. Он пару раз сжал и разжал кулаки, разминая замерзшие пальцы. Семену не стоило расслабляться, ох как не стоило. Едва заметный шаг назад. Перенос веса на левую ногу. Выдох. Удар! С громким хрустом его кулак врезался в прыщавую мясистую щеку Семена, опрокинув его на землю. Антон не был опытен в драках, но его переполняли кипящая ярость и странная сила, взявшаяся непонятно откуда, а испуганный Бабурин не был готов к нападению — он, издав удивленно-сдавленный возглас, мешком рухнул на землю, встретившись спиной с поверхностью заледеневшей дороги. Лишь через несколько мгновений он обескураженно приподнялся, еще полностью не осознав произошедшее, и, заскулив, схватился за ушибленное место. Губы Антона тронула победная улыбка. Толстяк, наконец, пришел в себя. Заревев от злобы, он подскочил с земли и бросился на своего обидчика с кулаками, скорчив яростную гримасу. Антону стало смешно. Семен был ослеплен жаждой мести, и это сыграло с ним злую шутку — он проскочил мимо увернувшегося Петрова и, не успев затормозить, рухнул на снег, неудачно приземлившись прямо на кучу свежих собачьих какашек. Поняв, куда именно он приземлился, Бабурин издал обиженный вопль. — Ай, красава, Тоха! — Рома от души забавлялся происходящим. — Думал, ты сосунок, а вон как жирдяя уделал! Осознав гибельность своего положения, толстяк захныкал. — С-сука! Че я бабушке теперь скажу? Она меня убьет, когда увидит! — Чего ты там скулишь? — весело поинтересовался Рома. — Тебя с параши не слышно. Семен судорожно пытался очистить свою дубленку. Он матерился и всхлипывал, тщетно растирая снег по груди. Эта картина вызвала у Бяши приступ веселья — он громко и жизнерадостно загоготал. Антон тоже умехнулся — криво и зло. Раньше он никогда так не улыбался. — А ну вставай и скачи, как зайчик. Только желательно подальше, а то от тебя уже дерьмом несет. Фу-у, — Рома скривился, демонстративно помахивая рукой возле лица. Семен хрюкнул сквозь слезы. — Идите вы все на хер! Его красные, зареванные глаза остановились на Антоне. В них вспыхнула такая неприкрытая ненависть, что тот невольно растерялся. Антон не успел стереть улыбку с губ, когда Семен в третий раз ринулся на него, неожиданно подскочив с холодной земли, и вцепился ему в лицо скрюченными толстыми пальцами с короткими обгрызенными ногтями. Петров не ожидал такой резкой атаки, однако постарался сориентироваться и пнул куда-то в слой жира под дубленкой. Семен отскочил, но… Мир вдруг потерял свою четкость. Перед глазами все плыло, лица одноклассников и ветви черных деревьев затуманились. Все словно покрылось пленкой, размывающей все четкие линии и границы. — А че на это скажешь, сука? — толстяк победно вскинул руку с зажатыми в ней очками. Антон растерялся и слепо заморгал. Подлый поступок, бесспорно, давал Семену преимущество — без очков он ничего не видел и был абсолютно беспомощен. Бабурин понимал это так же хорошо, как и он сам, и ухмылялся, предвкушая собственный реванш. Но его триумф длился недолго. Два расплывчатых силуэта выскочили вперед — бывшие Семины дружки. Антон прищурился, но увидел перед собой только черную кожаную куртку Ромы. А через полминуты он услышал до боли знакомый звук — удары и пинки, которыми Бяша и Ромка награждали своего бывшего приятеля. — Не по-пацански поступаешь, гнида! А ну, гони линзы назад! — Дерись по понятиям, на! Семен охал и скулил после каждого громкого пинка, но, судя по всему, на уговоры не поддавался. — Вы че творите?.. Ой, бля!.. На лоха позорного меня променяли… Ой-ой! Да пошли вы в жопу… Тоже мне, друзья!.. Крупный расплывчатый силуэт, за мгновение до этого барахтающийся в снегу, кое-как вырвался из-под града ударов, подскочил с земли и, слегка прихрамывая, пустился наутек. Через несколько секунд он растворился в потемках. — Завтра в школе тебя выцепим, Хрюндель! — заорал Рома ему вслед. — Точно-точно! За базар ответишь, на! — Горло тебе перережу, слышишь! Крики и звуки летящего снега, которым парни пытались зацепить убегающего Семена, смолкли. А вскоре Антон услышал возле себя хруст замерзшей земли. Запыхавшиеся ребята приблизились к нему, и он, наконец, сумел разглядеть их лица. — Мои очки… Ромка выругался. — Гандон этот стащил! — Зато мы ему всыпали от души, на! — Бяша довольно улыбался. — Завтра во-от с таким фуфелом припрется, отвечаю. Антон неуверенно улыбнулся — и вдруг поморщился от внезапной боли в носу. Он поднес ладонь к лицу и провел ею по губам, почувствовав что-то мокрое и теплое. С трудом сфокусировав взгляд, он увидел кровь на кончиках пальцев и тихо выдохнул. Рома проследил за его взглядом и нахмурился. — Вот же… Держи, Тоха, — он наклонился, зачерпнул горсть чистого снега и протянул ее Антону, вглядываясь в его лицо. — Приложи к носу — легче будет. — Спасибо, — прогнусавил тот, приняв снег из прохладных пальцев. С наслаждением почувствовав холод на лице, а затем приятное онемение болезненно пульсирующего носа, Антон немного расслабился и посмотрел на того, кто пятнадцать минут назад держал нож около его горла. В дымчатых глазах Ромы виднелась заинтересованность и, как показалось Антону, легкая досада. — М-да, двинул он тебе нехило. Удивительно для такого… — он скривился, недоговорив. — Не сломал? — Н-нет. Нормально. Почти не болит, — соврал Антон. В ответном взгляде Ромы мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение. — Ты без очков хоть что-то видишь? — спросил он Антона, щурящегося и с трудом вглядывающегося в чащу. — Немного. По правде говоря, без очков он не видел почти ничего. Все вокруг представлялось одним сплошным черным пятном, и он не представлял, как будет идти до дома через лес. Из мглы выплыла рука с небольшим красным прямоугольником — Рома предлагал ему сигарету. — Угощайся. Антон прищурился, силясь различить марку табака. Это было бессмысленно — он совсем не разбирался в сигаретах — но, несмотря на это, ему было любопытно. За все шестнадцать лет Петров ни разу не курил, да и не собирался, но… Интересно, будут ли они общаться с ним, если он не станет перенимать их привычки? Рука Антона дрогнула. Какая-то его часть очень хотела взять сигарету из Ромкиных рук и закурить, хотела показать, что и он может быть крутым — может выпускать кольцами дым изо рта, материться и драться. Хотела увидеть восхищение в их глазах, доказывающее, что они считают его равным себе. Но здравый смысл говорил ему, что это глупо. Какая разница, что о нем думают отморозки, около получаса назад собирающиеся избить его до полусмерти? Поколебавшись, Антон покачал головой. — Спортсмен, что ли? — хмыкнул Бяша. — А ты в глаза долбишься? — отозвался Рома. — Не видел, как он Семену четко вмазал? — Да базара ноль. Мортал Комбат, на. Тоха у нас Рокки Бальбоа. — Тогда уж Иван Драго. Антон неуверенно улыбнулся, едва заметно пожав плечами. Он постарался подавить в себе легкое удовольствие, вызванное этими словами. — Курим одну на двоих, гони жигу, — обратился Рома к Бяше. Он подцепил губой сигарету, глядя, как его приятель суетливо шарит по карманам в поисках зажигалки, а затем обернулся к Антону. — Тоха, че я сказать хотел… Не держи зла, брат. Тот в недоумении приподнял светлую бровь. — Мы тебя на вшивость проверяли, — серьезно пояснил Рома. — А то очки эти, еще и маска… Бяша чиркнул здоровенной «Тбилиси», и его темноволосый приятель смачно затянулся. Антон наблюдал за курящим парнем. Не то чтобы он испытывал жуткую обиду на Рому и Бяшу, — если на то пошло, в большей степени над ним издевался Семен, а не они — но все же эти слова его порядком удивили. После того, как он наврал про своего отца, и взбешенный Ромка держал нож возле его шеи, он и не предполагал, что все закончится вот так — чуть ли не дружеской беседой. Ему вновь стало почти смешно — в который раз за этот день? Надо же, еще совсем недавно он был уверен, что они закопают его полумертвое тело в сугроб, а сейчас был в одном шаге от того, чтобы выкурить одну сигарету на троих. Антон слишком устал и переволновался. Он больше не чувствовал ни злости, ни страха — только спокойствие и непонятное веселье. Он едва заметно качнул головой, показывая, что не держит на них зла. Ромка понял его жест, и уголки его губ слегка дрогнули. Он приоткрыл рот и плавно выдохнул сигаретный дым, растворившийся в морозном воздухе. — Меня, кстати, Ромка зовут. Антон уже давно знал, как того зовут. Но все равно оценил эту фразу — она демонстрировала, что Ромка не против начать их знакомство с нуля, забыв старые недопонимания. Это было приятно. Хоть и бессмысленно. — Антон. Его новый знакомый слегка кивнул и пожал ему руку, сильно, до легкой боли сдавив пальцы. Ладонь Ромки была крепкой и прохладной, с сорванными сухими мозолями, доказывающими, что он носит спортивный костюм не просто так. Рукопожатие было приятным, хоть и немного болезненным. — Это вот Бяша, — парень кивнул в сторону черноволосого приятеля, и снисходительно добавил: — Ты не очкуй. Со Свиньей мы лично пообщаемся. Он снова выдохнул в сторону Антона клуб дыма. Тот поперхнулся и закашлялся, ощущая, как вонючий воздух царапает его горло изнутри. — Ага, — хриплым голосом произнес Петров. — Пойду пока сумку соберу, а то темнеет. Он направился к раскиданным тетрадям и учебникам, валяющимся на том же месте, куда их вывалил Ромка. Антон нарочно собирал содержимое своего рюкзака очень медленно, в глубине души надеясь, что его новые товарищи исчезнут, когда он вернется. Нет, они вроде были не такими уж и отвратительными, и ему — чего уж таить! — было приятно, что они приняли его за равного себе и, кажется, были не против дальнейшего общения, но… Они были слишком разными. И Петров не был уверен в том, что их компания подарит ему положительные эмоции. Да и вообще, сегодня он слишком запутался во всем, и хотел побыть один, обдумать все события этого сумасшедшего дня. Маска зайца, исчезнувшая Алиса, шёпот в голове… Антон начинал всерьез опасаться за свое душевное равновесие. Но когда он повернулся в их сторону, ребята все еще стояли там, по очереди передавая друг другу сигарету — два высоких силуэта с блуждающим между ними огоньком на фоне сосновых столбов. Парни ждали, когда он закончит собирать вещи, и тихо перешептывались между собой. В основном говорил Рома, а Бяша лишь шмыгал носом и одобрительно мычал. Антон отвел глаза. И тут же заметил что-то странное, валяющееся между его вещами на холодном снегу. Маску зайца из папье-маше. Он, поколебавшись, взял ее в руки. На ощупь она была такой же холодной, как и снег, на котором лежала. Пальцы Антона осторожно пробежались по потрепанной старой морде, поглаживая все неровности. Он внимательно осмотрел пустые дыры — через них могли бы смотреть любые глаза, но… Он был абсолютно уверен, что маска хотела — да и сейчас хочет — получить именно его глаза. Это было жутким чувством, и Петров поежился. Откуда все же она взялась в его портфеле?.. Ему показалось, что она наблюдает за ним. Следит пустыми провалами, готовясь… — Готов, Тоха? Голос Ромы вырвал его из мрачных мыслей. Антон мотнул головой и с отвращением отбросил маску в сторону. После нее ему казалось, что его руки испачканы в чем-то мерзком. — Л-ладно, пацаны, мне пора уже, — как можно более небрежно произнес он. — До свидания. Он протянул руку навстречу двум фигурам, чтобы попрощаться. Темные, продолговатые пятна подрагивали впереди, а потом замерли, внимательно его изучая. — С кедрами закорешиться решил? — поинтересовался Ромка из-за его спины. — Мы здесь вообще-то. Чувствуя себя идиотом, Антон обернулся. — Деревья — хреновые кенты. С каждым мгновением Антон ощущал все большую неловкость, и потому промолчал. Но Ромка понял его молчание по-своему. — Ты не ссы, мы тебя до дома доведем, а то ты как слепой котенок… В начале предложения его голос звучал почти мягко, но следующие слова разрушили это ощущение. — … так тут живьем и сгниешь. Окурок разбился о пень снопом искр и зашипел в сугробе у ног Антона. Ребята как-то натянуто засмеялись и подхватили его под локти. Антон с тоской поглядел в темноту. Ему предстояла длинная дорога домой.