Сердце тайги

Сердце Антона, казалось, пропустило удар. О чем таком срочном хотел сообщить ему Бяша, стоя у стены школьного коридора с выражением вселенской скорби на смуглом лице? Кто-то еще пропал? Семен нашелся? Да ну, бред, этого не может быть. Иначе бы уже вся школа гудела одним огромным ульем, обсуждая сенсационную новость. Значит, это «важное» касается лично его. Но что мог узнать бурятенок за тот короткий час, что они были в школе? А вдруг это как-то связано с Алисой? Или… с Олей?.. Антон мысленно выругался, осознав, что начал накручивать себя еще до того, как Бяша успел раскрыть рот. Да уж, природная настороженность и богатое воображение — поистине убийственное сочетание. Отбросив глупые, ни на чем не обоснованные страхи, он кивнул, показывая, что готов слушать. — В общем-то, ниче криминального, — промямлил бурятенок, уныло покосившись на Ромку. — Просто Катька сегодня трепалась о тебе с Лехой перед уроком, на. Какую-то пургу гнала, про бандитские замашки и… пари. Или про шутку. Я Ромке сказал, а он сказал тебе передать. Чтоб ты, типа, ухо востро держал, на. Антон удивленно вскинул брови и перевел взгляд на Ромку. Уж чего он точно от него не ожидал, так это такого пристального интереса к девчачьей болтовне. Тем более к болтовне Смирновой — можно подумать, она когда-то говорила про него, Антона, что-то хорошее. Мало ли, какие гадкие сплетни она выдумала в этот раз?.. Это же просто слухи. Они никак ему не навредят. — Ты думаешь, она хочет... что-то рассказать всем про меня? Плохое? Ромка хмыкнул. — Ты этого боишься, что ли? Что про тебя слушки пойдут? Ну так я тут тебе ничем не помогу, уж извиняй. Антон слегка нахмурился и машинально поправил сползающие на переносицу очки. — Н-нет, не боюсь я этого, просто… что в этом разговоре важного тогда? Бяша, видимо, тоже не особо понимал ценность добытой им информации — его лицо выражало забавную смесь недоумения и смирения, мол, я тоже не понимаю, в чем тут дело, но если Ромка считает, что это важно, значит, надо сказать. А вот сам Ромка был недоволен. Странные обрывки диалога Смирновой и Лехи ему явно не нравились. — Катька что-то задумала, жопой чую. Еще и хлыщ этот… Ты аккуратнее будь. — Ну… хорошо. Ладно. Спасибо. — Звучит тупо, не спорю. Но лучше, чтобы ты знал. Знаешь, как у нас говорится: предупрежден — значит, вооружен. А я реально чувствую, что чет тут не так. — Если Ромыч считает, что дело нечисто — это факт, — встрял Бяша. — У него нюх на такие штуки, на! Прям звериный! Антон вздрогнул. Перед его внутренним взором вспыхнула цепочка следов на снегу. Непроглядная ночь. Копыта. Леденящий душу ужас. Звериный... Звериный… Петров дернул головой, пытаясь прогнать непрошеные воспоминания. По спине прошел неприятный холодок. Впрочем, ни Пятифан, ни Бяша ничего не заметили. Бурятенок выглядел намного увереннее, чем за несколько мгновений до этого, и с гордостью посматривал на товарища.   — Да ладно тебе заливать, — отозвался Ромка с явным удовольствием. — Никакой не нюх у меня, так… Предчувствия просто.  — Эх, Тоха, видел бы ты, как Ромка в том году одного лоха уделал! Он с чепушилой каким-то махался, а его кореш, крыса такая, со спины подошел. Я крикнуть даже ниче не успел, а Ромыч как почуял: вмазал чепушиле, развернулся и — хуяк! — влепил второму прям между глаз, на! — Бяша загоготал. — А недавно… — Ладно, потом, — прервал Пятифан. — Не о том базар сейчас. Его товарищ пожал плечами, но послушно замолк. — Короче, ушами, тип, не хлопай. И все будет зашибись. Повисла тишина. Антон переваривал информацию и пытался понять, насколько полезным может оказаться только что услышанное. С одной стороны, Катька — не более чем жуткая сплетница и вряд ли сумеет как-то существенно навредить ему, тем более что само предположение о том, что она задумала недоброе, шито белыми нитками — ведь Бяша слышал лишь часть разговора. С другой — может, лучше все-таки быть начеку?.. Однако самое сильное чувство — чувство облегчения, связанное с отсутствием новых жутких новостей — ничто не могло затмить. Оно грело его изнутри, словно маленькая свечка в холодный вечер, расслабляя напрягшиеся мышцы и разгоняя мрачные мысли. — Бля, Тоха, — спохватился вдруг Ромка. — Очки! Стряхнув потрепанный ранец одним небрежным движением плеч, он запустил в него руку и начал шарить по дну в поисках очков, причем, судя по звяканью неизвестного происхождения и Ромкиным тихим ругательствам, дело шло неважно. Антон же глядел на происходящее чуть ли не со священным ужасом. Если бы до этого он не видел, как одноклассник спокойно таскает свой ранец по всей школе, то точно решил бы, что единственное, на что он годен — это исполнять роль футбольного мяча при отсутствии последнего. Грязно-коричневый, весь покрытый царапинами, с растянутыми лямками кирпичного цвета и торчавшими во все стороны нитками — выглядело так, словно несчастный портфель был старше и Антона, и Ромки вместе взятых. Рисунок на передней части — мальчик с теннисной ракеткой в руке —местами сильно стерся от времени, и от этого казалось, что глаза мальчика лишены зрачков. Однако владелец, видимо, относился к вещи очень бережно — несмотря на очевидную старость и потрепанность, на всей поверхности ранца не было ни единого грязного пятнышка или следа от жвачки. Петров искренне надеялся, что Ромке хватило ума завернуть очки во что-то мягкое. — Да где же, твою мать… Пятифан еще яростнее зарылся в глубь ранца, и звяканье стало громче. — Есть! С победной улыбкой он протянул свою добычу Антону. Тот аккуратно взял очки, с легкой досадой отметив, что, конечно же, ни во что завернуты они не были. Хотя какая разница — все равно у него уже другие. Вернее, те же, но другие. Тут Антон заметил, что за дужку что-то зацепилось. Он попытался осторожно снять это — но опоздал. Небольшой темно-зеленый кружок отцепился сам, с тихим стуком упал на пол, приземлившись ровно на ребро, и быстро покатился по школьному коридору в сторону небольшой группы людей, болтавших возле окна. Прокатившись около четырех метров, он стукнулся о ботинок одного из школьников, заливающегося высоким смехом, и остался сиротливо лежать на полу. Высокий и худощавый, как жердь от забора, парень, не переставая смеяться, опустил глаза вниз и сразу же заметил кружок. Все еще улыбаясь, он присел на корточки и попытался подобрать любопытную вещицу, но не успел. — Руку, блять, убрал. Антон озадаченно моргнул. Ромка, полминуты назад стоявший рядом с ним, теперь угрожающе нависал над незадачливым школьником подобно грозовой туче — и когда только успел пересечь коридор? Его дымчатые глаза, казалось, метали молнии, а темные брови сурово сошлись на переносице. Долговязый тут же отдернул руку от зеленого кружка, словно ужалившись. — Да мне не надо… — Вот и убрал тогда, раз не надо. Это мое, сечешь? Ромка наклонился, поднял кружок с пола и быстро засунул его в карман спортивок. Потом поднялся сам и быстрым шагом пошел обратно по коридору, к Бяше и Антону, не забыв напоследок хмуро зыркнуть на стушевавшегося парня. Вернувшись к товарищам, он осторожно распахнул исцарапанный ранец и так же осторожно убрал туда свою драгоценность — как оказалось, старую коллекционную фишку. — Дорогая? — поинтересовался Антон, наблюдая за действиями товарища. — Да хер ее знает. Мне батя подарил, у меня дома таких целая коллекция. Ранец тоже его. Повисла тишина, нарушаемая лишь тихим звоном нескольких фишек на дне Ромкиного ранца. Бяша молча хрустел пальцами, глядя в стену, а Антона в голове вдруг что-то щелкнуло. Со дня происшествия на лесной поляне Ромка впервые заговорил о своем отце. Антон знал, что никогда не сможет выкинуть из памяти тот день — день своего самого страшного позора и главного в жизни триумфа. Он помнил все: каждую секунду, каждое произнесенное слово. — Сидел бы ниже травы — был бы целочкой. Жирного стукнул — одно дело. Но про Афган пиздеть, где мой батя под пулями... долг Интернациональный… в Дашти-Морго, блять, — голос Ромы едва заметно дрожал от сдерживаемой ярости. — Сема, ушатай-ка его! Тогда ему было некогда вникать в слова Пятифана: он думал лишь о том, как бы остаться в живых. Но сейчас Антон впервые задумался: где же отец Ромки? Вывод советских войск из Афганистана начался в мае 1988 года, а закончился в феврале 1989. Значит, если он жив, он должен был вернуться домой еще три года назад. Если он жив. Антон силой воли загнал зарождающееся сочувствие внутрь. Ромке не нужна его жалость. Вне зависимости от того, жив его отец или мертв. Кашлянув, Петров прекратил вертеть дужку очков между пальцами и опустил на них глаза. Линзы, как и говорил Ромка, были запачканы бурыми засохшими потеками. Мерзость. Вытащив из кармана чистый носовой платок, Антон попытался отскрести кровь. Но сухая ткань никак не желала очищать заляпанное стекло, что, в общем-то, было ожидаемо. — А ты поплюй, — посоветовал Бяша. Но вместо этого Антон лишь осторожно обернул платок вокруг очков. — Дома отмою. Почти одновременно с его словами по коридору разнесся громкий дребезжащий звук, оповещающий учеников о начале второго урока. Посмеиваясь и переговариваясь, парни и девушки расходились по классам, а некоторые нерадивые ученики, чьи классы находились на других этажах, отчаянно ругались, мчась по коридору и работая локтями, проталкиваясь сквозь толпу. Заходя в класс вместе с Ромкой и Бяшей, Антон скорее ощутил, чем увидел чей-то пристальный взгляд. Оглянувшись, он увидел Катю Смирнову. Девушка стояла в нескольких шагах от входа в класс, склонив голову к плечу, и улыбалась ему до странного нежной улыбкой. В ее светло-зеленых глазах мерцал дьявольский огонек.

***

После уроков Антон, Бяша и Ромка остановились возле замерзшего ручья, разделяющего ту часть поселка, где жило большинство местных, включая всех одноклассников Антона вместе с Ромкой и Бяшей, с небольшим пятачком земли, на котором стоял его дом. Немного поболтав и выкурив пару сигарет (Антон курить не стал), они решили расходиться по домам. Перед тем, как пожать руку Петрову, Ромка еще раз напомнил ему об их завтрашней вылазке. Тот молча кивнул, и парни разошлись. Антон поднялся на мост, прошел по трухлявым скрипящим доскам, нависающим над ручьем, и неожиданно остановился на полпути, закрыв глаза. После второго урока плохое самочувствие больше не беспокоило его — лишь легкая усталость изредка напоминала, что он, вообще-то, все еще болен. Однако в настоящий момент, стоя на деревянном мосту и вцепившись побелевшими от холода пальцами в высокие поручни, Антон чувствовал себя на удивление бодрым и отдохнувшим — казалось, может хоть сейчас сорваться с места и пробежать всю дорогу до дома, не сбив дыхания. К сожалению, значительное улучшение его физического состояния не придало ему смелости — перспектива идти через лес в одиночку по-прежнему не очень-то радовала. Но, как говорится, перед смертью не надышишься, а идти домой ему рано или поздно придется. Собравшись с духом, Антон сделал глубокий вдох — изо рта вырвался клуб морозного пара — и пошел дальше. Однако ему повезло — сойдя с моста, он прошел всего триста-четыреста метров и почти сразу же заметил... отца, вышедшего из леса с ружьем за спиной и мрачным выражением лица. Сумки для дичи в его руках не было, но судя по тому, что его окладистая борода была вся припорошена снегом, а щеки раскраснелись от сильного мороза, он ходил по зимнему лесу как минимум несколько часов. — О, Антон, — он резко остановился при виде сына. — Ты чего не в школе? — Так сегодня все уже… Отец, казалось, задал вопрос, при этом совершенно не интересуясь ответом. Он рассеянно стряхивал снежинки с бороды, а отсутствующий взгляд его темных глаз был направлен куда-то в чащу. Антон ждал, что сейчас папа отряхнется от снежных хлопьев, перехватит ружье поудобнее, и они вместе пойдут домой. Однако отец выглядел так, будто участок мозга в его голове, отвечающий за способность осознавать происходящее и реагировать на внешние раздражители, дал временный сбой, и не двигался с места. Он подождал еще полминуты, но отец стоял все так же неподвижно. Наконец, не выдержав, он нарушил тишину. — Пап? — М? — Все в порядке? — Да-да, — рассеянно отозвался папа. Он все так же смотрел в сторону черных деревьев. — Эм… может, пойдем домой?. — Да-да. Антон не понимал, что происходит. Наконец спустя добрых три минуты, когда лицо закололи ледяные иголки, а руки начали потихоньку коченеть, отец вдруг словно очнулся. Темный взгляд вновь стал осознанным, и он мотнул головой, словно лошадь в деннике, отгоняющая назойливую муху. — Так, а ты чего стоишь-то? Морозище жуткий! — Я думал, что мы вместе пойдем. — Ну, так идем! И, не оборачиваясь, отец бодро зашагал по дороге к дому. Петров удивленно смотрел ему вслед. Папа вел себя очень странно. Но неподвижно стоять на месте все равно было холодно, да и обдумать это можно было дома, в тепле, поэтому Антон сорвался с места. — Как дела в школе? — как ни в чем не бывало, спросил отец, когда сын нагнал его. — Хорошо. — С учебой все в порядке? — Да. Папа кивнул. Больше он ничего не спрашивал и, казалось, вовсе забыл о присутствии сына, шагая широкими шагами по твердой лесной дороге. Они шли в тишине. С каждой минутой отец будто ускорялся, и Антон, поначалу пытавшийся идти с ним вровень, в конце концов все же запыхался и начал отставать. Голова вновь начинала болеть. Он открыл было рот, собираясь попросить отца сбавить шаг, но увидев, что тот даже не обратил внимание на тот факт, что сын больше не идет с ним рядом, медленно захлопнул его. Им вдруг овладело какое-то странное, детское желание — не окликать отца, чтобы он сам обнаружил, что Антон отстал, чтобы сам остановился и сам подождал его… Он не стал звать его. Лишь наблюдал, стиснув зубы, как отец удаляется от него все дальше и дальше, уменьшаясь из-за расстояния и приближаясь к изгибу лесной дороги. "Ладно... Это глупо. Еще полминуты — и крикну папе, чтобы подождал". Но отец так и не оглянулся. Быстрым шагом, почти бегом, он шел впереди, и спустя полминуты скрылся за двумя толстыми кедрами, растущими возле резкого поворота дороги. Антон остановился, переводя дух. Грудная клетка часто-часто опускалась и поднималась, наполняя легкие кислородом, но ему почему-то казалось, что воздуха катастрофически не хватает. В боку кололо, а на душе было горько и гадко.