Мужчина, который ждал

— Маргарита Михайловна, как это понимать?! Тихонов стоял на пороге директорского кабинета и с непередаваемыми эмоциями таращился на директрису, которая до этого мирно пила чай, сидя за компьютером. Новость, которую он только что услышал в учительской — и самое удивительное, об этом уже знали все, кроме него самого, — не особо его обрадовала, поэтому он хотел получить хоть какой-то комментарий от директрисы. — Вячеслав Васильевич, во-первых доброе утро, — проговорила она невозмутимо. — А во-вторых, сбавьте тон. — Но… Но это правда? — Я не умею читать мысли, так что постарайтесь обьяснить, что вы от меня хотите. — Вы дали мне классное руководство одиннадцатым классом?! Выпускниками?! Тихонов и сам не верил, что это могло произойти. Он работает здесь всего месяц, получается у него не то чтобы хорошо, но сносно, а ему сразу дают руководство выпускным классом? Классом, на который возлагают такие надежды? — Да. Я считаю, вы способный молодой человек, хорошо себя зарекомендовали и вполне справитесь с этой задачей. Одиннадцатый класс так некстати остался без классного руководителя — их бывшая классная вышла летом на пенсию и сразу же ушла из школы. Класс брать было некому, так как все учителя и так нагружены. Поэтому я выбрала вас. Вас что-то смущает? — Нет, я просто… — Если вас волнует финансовая сторона этого вопроса, то не волнуйтесь, за классное руководство вам положена надбавка. Возможно, в другой ситуации он бы продолжил возмущаться и попросил лишить его этой привилегии вести одиннадцатый класс, но из-за упоминания надбавки прикусил язык — деньги ему сейчас были очень и очень нужны, так что лишние пару тысяч не помешают. Но особой радости ему это не прибавило — он все равно считал, что это плохая затея. Самым плохим в этом руководстве было то, что он теперь головой отвечал за двадцать два не самых умных человека. До этого было проще: пришел, провел несколько уроков, повторяя как попугай одно и тоже, и со спокойной душой ушел домой. Теперь же ему предстояло следить за двадцатью дебилами, как курочка-наседка. Случись что с кем-то из них — спросят с него. — Я полагаю, что все недопонимания улажены? — директриса мягко улыбнулась. — Да, — отрешенно кивнул Тихонов и, не прощаясь, вышел из кабинета. Конечно, настроение было испорчено, а потому Вячеславу жутко захотелось покурить и испортить настроение еще кому-нибудь. И если с первым все получилось легко и быстро, то со вторым Тихонов долго думал, кого выбрать себе в качестве жертвы, и наконец придумал, зайдя в кабинет и увидев «стоящий на ушах» шестой «б». Хоть Тихонов только пришел преподавать и работал в школе всего ничего, но он быстро просек фишку с влиянием. Он быстро дал понять всем классам, что с ним шутки плохи, что на его уроках лучше сидеть и молчать в тряпочку, если тебя не спрашивают или если ты не хочешь блеснуть своими математическими способностями, что не стоит пытаться срывать урок, иначе пострадают все — он даст им какую-нибудь внезапную и очень сложную контрольную, которую невозможно списать и которую большая часть класса напишет на «два». А потом еще промучает неделю с отработками и переписываем этой контрольной на более-менее приемлемую оценку. И эта тактика работала безотказно. Вот и сейчас он заставил всех заткнуться своим появлением, раздал задания и двойные листочки, забрал телефоны и дал шестиклассникам каких-то тридцать жалких минут на написание контрольной. Сам же Вячеслав уселся за свой стол и не без удовольствия взглянул на страдающих детей. Преподавание неожиданно понравилось ему той властью, которой он обладал над детьми. Ни на одной из прежних работ у него не было той власти, как здесь. Везде о него вытирали ноги, помыкали, морально давили, а теперь этим занимался он. Это доставляло ему какое-то особенное, жестокое наслаждение. Когда у шестого класса закончился урок и двадцать маленьких человек с таким несчастным видом сдавали ему двойные листочки, Тихонов ощутил хоть какое-то облегчение, отыгравшись на мелких. Но настроение все равно было испорчено на весь день вперед. Вручив одному из шестиклассников журнал их класса, Вячеслав решил заглянуть в столовую. Времени было в обрез, так как перемена короткая, но у него было окно — восьмой класс забрали на флюорографию, — а потому он мог не торопиться. Но планы его изменились, стоило ему выйти из кабинета. — Вячеслав Васильевич, — пропел сладкий голосок Некрасовой, материализовавшейся за его спиной. Тихонов едва сдержал дрожь, пробежавшуюся по спине. Некрасова была одной из причин, почему он с радостью отказался бы от классного руководства именно одиннадцатого класса. Он догадывался, что ученицы иногда влюбляются в своих учителей, особенно если те молоды и внешне хороши собой, но думал, что это по большей части выдумка западного кино или полупорнографического чтива. Однако он понял, что ошибся, когда во второй раз провел урок у одиннадцатого класса — количество слишком больших вырезов и неприлично коротких юбок у выпускниц зашкаливало. Катя Некрасова была одной из тех старшеклассниц, которой не давали покоя лавры Лолиты. Она была хороша собой — блондинка с традиционно кукольной внешностью и фигурой, но в глазах которой не читалось и намека на хоть какой-то интеллект. Конечно, смотреть на нее было приятно, глаз она радовала, но на этом все и заканчивалось. Это был абсолютно не тип Тихонова. Мало того, что он любил девушек хотя бы с наличием мало-мальского мозга, так еще и таких, из-за которых потом не сядешь по статье за развращение малолетних. Некрасову всегда сопровождали шлейф слишком приторных духов и две подружки-одноклассницы — Настя Ващенко и Лиза Маркина, — и сейчас еще два хитрых лица выглядывали из-за ее спины. Вот только что они тут делали, если урок алгебры с ним у них будет на пятом уроке, а сейчас только закончился второй? — Катя? — переспросил Тихонов, сделав вид, будто с трудом узнал популярнейшую девчонку одиннадцатого класса. — Катя, — она растянула губы в улыбке, довольная тем, что ее запомнили. — И что ты хотела, Катя? Настроение было не самым радужным, ему все еще хотелось испортить его кому-то другому, отыграться на ком-то, и Катя Некрасова отлично подходила на роль козла отпущения, так что Тихонов еле сдерживался. — Вячеслав Васильевич, а вы нам контрольные типа каждую неделю будете давать? — Да, каждую неделю, — подтвердил Тихонов. Он уже чувствовал, что его ждёт несколько тупых вопросов, и его задача — не нагрубить Некрасовой. Ну или хотя бы сделать это не очень заметно. — У вас выпускные экзамены скоро, и математика — обязательная. Если ты не закончила, то пойдем, по пути расскажешь. Не дожидаясь ее ответа, он зашагал в сторону лестницы. Он решил не отказываться от плана посещения столовой, но перед этим решил заглянуть в учительскую — так он сможет отделаться от Некрасовой, которая, не дай бог, в противном случае пошлепает за ним. А портить себе аппетит ее присутствием он не хотел. — А если она мне по жизни типа не пригодится? — спросила семенящая за ним следом на каблуках Катя. — Боюсь спросить, где же это не пригодится математика. — Ну я просто гуманитарий, — она пожала плечами. Из-за этого вырез на ее рубашке колыхнулся, и Вячеслав смог увидеть краешек ее украшенного кружевами лифчика. — Ну, типа. — Это все объясняет, — он понимающе поджал губы. Он, может, еще не всех детей одиннадцатого класса запомнил, но он точно знал, что у Некрасовой даже по гуманитарным предметам едва ли получалась четверка, когда там с трудом можно было ставить трояк. — Это серьезная причина. Он резво спустился по лестнице на этаж вниз и удивился, когда Катя не отстала — на своих каблуках она так же быстро спустилась вниз, пару раз едва не навернувшись. Однако на последней ступеньке она его догнала и чуть оттеснила к стенке. — Ну а можно мне тогда не на все уроки приходить? — глаза ее загорелись. Вырез ее рубашки маячил прямо перед его носом, и Тихонов заставлял себя смотреть прямо ей в глаза. — Раз она мне не пригодится. Просто мне типа в модельное агентство надо на съемки, и математика на пятом уроке мне типа мешает. — Ах вон оно как… Ну тогда с тебя записка от родителей, справка из агентства и письменное разрешение от Маргариты Михайловны. Скромно подмигнув ей, он проскользнул мимо нее и быстро скрылся в учительской. Он даже не мог злиться на Некрасову — на таких откровенно глупых людей просто невозможно было злиться. После позднего завтрака или раннего обеда, он шел по пустому коридору первого этажа, погрузившись в свои мысли. Тихонов, задумавшись, настолько глубоко ушел в себя, что не заметил, как пропустил поворот на лестницу и прошел в конец коридора, который, как он думал, заканчивался тупиком. Но вдруг он заметил слева от себя дверь, которую раньше никогда там не замечал. Она была приоткрыта, а потому манила заглянуть его внутрь — никакой таблички не было, поэтому это был единственный способ узнать, что внутри. А Тихонов, которому дай только поисследовать тайные уголки школы, где можно спокойно покурить, уж точно не мог теперь пройти мимо. Осторожно толкнув дверь, Вячеслав вошел и остановился на пороге, осматриваясь. Большие и маленькие стеклянные витрины, куча старого хлама внутри них, плакаты, картины и даже диорама, занимавшая половину стены — все указывало на то, что он попал в музей. Он раньше и представить не мог, что в школе вообще существует подобное место! Никто — ни учителя, ни ученики, — за это время еще ни разу не упомянули о школьном музее, а потому он был удивлен, обнаружив его. Внезапно сбоку от него что-то зашевелилось, и из-за колонны вышла фигура, в которой Тихонов сразу же узнал одну из своих учениц. Та, заметив его, оторопела и удивлено уставилась на него, явно не ожидав увидеть гостей в этом месте. — Журавлева, ты? — зачем-то спросил он и мысленно закатил глаза, осознав, какую глупость он брякнул. Тем не менее, Ира кивнула. — Что ты тут делаешь? Что это вообще? — Музей, — ответила она, пожав плечами. Видимо, поток тупых вопросов от ее учителя ее не особо удивил. — Я вижу, что не библиотека. И давно в этой школе есть музей? — Да с самого начале, вроде. — А что ты вообще тут делаешь посреди урока? Физкультуру прогуливаешь или что там сейчас у вас? — Меня освободили, чтобы я подготовила тут все перед проверкой. — А что тут проверять? Толщину слоя музейной пыли? — В городе конкурс смотра школьных музеев. Мне поручили прибрать тут все, освежить стенды с выставками, потому что смотр у нас будет на следующей неделе. — С ума сойти, музейный смотр… — Тихонов усмехнулся и почесал затылок, снова оглядываясь. — Может, проведешь экскурсию? Он встретился с ее недоверчивым взглядом — явно такую просьбу не ожидаешь вообще от кого-либо. Как догадался Вячеслав, этот музей держался на энтузиазме Журавлевой и желании начальства школы получить хоть какой-нибудь компенсационный приз на самом вшивом конкурсе. Школьники явно не приходили сюда по своей воле, учителям тоже этот музей был явно не нужен. Поэтому его удивляло то, что вместо того, чтобы попрыгать по залу с мячом в руках или спокойно отсидеться на лавочке на уроке физкультуры, Ира добросовестно выполняет данное ей поручение. Он просто не представлял, как современного подростка может интересовать скучное ковыряние в старом хламе. Однако что-то подсказывало ему, что если бы не она, то этого музея давно бы не было. — Ладно, — наконец сдалась она. — Но только быстро. — Меня можно по сокращенной программе, — улыбнулся Тихонов. Ира быстро провела его по маленькому помещению школьного музея, подробно при этом рассказав про каждый стенд, посвященный какому-нибудь знаменитому ученику этой богадельни, который после нее сумел в чем-либо отличиться. Несколько стендов и диорама были посвящены Великой Отечественной — без этого культа войны никуда не денешься, поэтому даже от этого маленького музейчика он отхватил добрую треть. Правда Тихонов не запомнил абсолютно ничего из всего, что ему рассказали, да и не запомнил сами экспонаты — по большей части он наблюдал за Ирой, которая с горящими глазами рассказывала ему обо всем. Он понял, что она не соврала ему — это место и вправду держалось на ней. И дело было не в возможности пропустить уроки, не в дополнительных баллах в портфолио за общественную деятельность, а в искреннем желании поддержать существование этого места, в любви ко всем этим экспонатам и стендам, к истории. — Как ты вообще оказалась во всем этом? — поинтересовался Вячеслав, когда экскурсия была закончена. — Как ты попала в этот музей? — Вячеслав Васильевич, я историю люблю, — призналась Ира, потупив взгляд. — Мне нравится… нравится это все, вот я и пришла сюда. Я люблю прошлое, ведь… ведь в нем столько историй, столько истин. А мне надо просто его расставить в хронологическом порядке, упорядочить. Почему-то после этих слов Тихонов вспомнил о Кате Новиковой — с ее косноязычием, откровенным скудоумием, недалекостью и даже отчасти тупостью. В его голове не укладывалось, как в одном классе одновременно могли сосуществовать настолько непохожие друг на друга девочки. — Значит, хочешь быть историком? Или экскурсоводом? Или каким-нибудь искусствоведом? — Первое. Но не учителем точно. — Это же почему? — крякнул Вячеслав удивленно. — Что такого непривлекательного в такой статусной работе? — Для этого призвание нужно. Ведь давать детям знания — это же такой великий труд. — Думаешь, и вправду так? А если я тебе открою тайну, что большая часть педсостава работает тут только для того, чтобы просто купить себе пожрать? — И вы в том числе? — она хитро прищурилась, взглянув на него. — В первую очередь. Мое призвание — это подыскивать себе работу, чтоб были деньги, на что жить. — А мне кажется, вы себя закапываете. Вы хороший препод. Тихонов почему-то не нашелся что ответить на это искреннее заявление и стушевался. Почему-то он вдруг понял, что вообще не ожидал такого комплимента — ни от Журавлевой, ни от кого-либо вообще. И тем ценней оно было, что от Иры — раз об этом говорит одна из его учениц, тем более учениц, у которых проблем с математикой нет, значит он действительно хороший препод. — А почему вы нас взяли? — неожиданно спросила Ира, искоса поглядев на него. — Что? — Вячеслав, все еще «переваривающий» похвалу, не сразу сообразил, о чем она спрашивает. — Куда взял? — Классное руководство. — Выбора не было. Ира, казалось, хотела что-то еще сказать. Губы ее приоткрылись, но лишь на мгновение. Потом она отвернулась и незаметно качнула головой, будто отгоняя мысли прочь. Тихонов уже пожалел, что так брякнул, но менять ответ было уже поздно. Между ними повисло неловкое молчание. — Ладно, спасибо за экскурсию, — поблагодарил он и двинулся в сторону выхода. — Было… занимательно. Он вышел из музея и, чувствуя выступивший на щеках румянец, стремительно зашагал к лестнице. Он сам не понял, что произошло, почему он так смутился и буквально сбежал от Журавлевой. Зайдя в кабинет, Тихонов закрылся изнутри, чтобы дать себе побыть пару минут наедине с мыслями. Потом, подуспокоившись, достал телефон и написал Нате. Ната не заставила ждать себя с ответом — тут же написала, что начальник у нее козел, а работа ей насточертела, добавив в конце грустный смайлик. А потом прислала еще одно сообщение, сообщив, что хочет поскорее оказаться дома и провести остаток дня с ним в постели. Это ничуть не подбодрило его, а наоборот, только еще больше испортило настроение. Пощелкав кнопками, Вячеслав залез в галерею и стал листать их совместные фотки с Натой. Вот они вместе в клубе, вот на дне рождении Алекса, его лучшего друга, вот они пошли в кино, вот снова в клубе, опять в клубе, вот они дома, вот снова в клубе… Почему-то при их просмотре он ничего не ощутил. Ни чувства ностальгии, ни скуки от недолгой восьмичасовой разлуки, ни желания поскорее оказаться дома и побыть с ней. Его лишь удивило, что он воспринял это как должное. Его почему-то зацепило то, как Журавлёва с искренним энтузиазмом рассказывала ему про музей, а потом искренно похвалила его педагогические способности. Он научился не реагировать на подкаты старшеклассниц, пресекать наглость, но вот что делать, когда перед ним сначала буквально душу раскрыли, а потом ему буквально сделали комплимент, он не знал. Ира Журавлёва сказала, что история и сопутствующая этому работа в музее ей нравится потому, что она может просто расставить прошлое в правильном порядке, и ей все станет ясно. Тихонову тоже хотелось бы, чтобы его жизнь была простой, как уравнение с одной неизвестной. Но пока его жизнь была больше похожа на логарифмическое уравнение, а он — на второклассника, который только научился делить в столбик. Он не услышал звонка с урока, проигнорировал шум перемены, уйдя глубоко в свои мысли, не услышал и звонок на урок и пришел в себя лишь тогда, когда услышал грохочущий стук в дверь, который сопровождался криком: — Вячеслав Василич! А у десятого класса алгебра будет?