Мужчина, который ждал

Тихонов с нескрываемым ужасом, отчасти смешанным с отчаянием и желанием истерически рассмеяться в голос, смотрел на доску, у которой одиннадцатиклассник Виталик Гриневский отчаянно пытался решить логарифмическое уравнение уже минут пять. Ему уже и шепотом подсказывали, и пальцами незаметно показывали ответы, когда он оборачивался, но он все никак не мог справиться с заданием. Он выводил буквы на доске, явно не понимая, что они значат, слышал покашливание Вячеслава Васильевича, стирал и принимался заново писать околесицу. Конечно, Вячеслав мог долго наблюдать за подобным представлением, но все же решил пожалеть себя и свои нервы. Влепив пару Гриневскому в журнал, он отпустил его и вызвал к доске одну из обитательниц первых парт, Лизу Маркину. Та, не слишком обрадованная, прошла к доске и принялась за брошенное Гриневским задание. Тихонов же не слишком обрадовался своему выбору — Маркина была в непозволительно короткой юбке и к тому же на каблуках, что наводило его не на самые уместные мысли. Особенно часто его посещала мысль, как она вообще могла прийти в таком виде в школу, когда на улице было всего двенадцать градусов, которые ощущались как настоящий дубак? Обрадовало его лишь то, что Маркина с грехом пополам справилась с уравнением. — Уже лучше, — произнес Вячеслав, обращаясь к классу, — но все равно для экзаменов этого мало. — А для гуманитариев? — пропела с первой парты соседка Маркиной, Катя Некрасова. Тихонов растянул губы в улыбке, подавив желание запустить в нее учебник. Слово «гуманитарий» он слышал от нее раз пятьдесят только за эту неделю и оно ему порядком поднадоело. Но, видимо, у Некрасовой словарный запас был довольно ограничен, а само слово ей настолько понравилось, что она пыталась его использовать в речи по поводу и без. С того разговора, когда она попыталась отпроситься у него с занятий в свое модельное агентство, прошло около двух недель, и при слове «Некрасова» или «Катя» у Тихонова начинал дергаться глаз. Он уже пожалел, что не отпустил ее — уж лучше она бы вообще не приходила на его уроки. Эта будущая звезда мира моды, видимо, наметила его в свои объекты воздыхания. Мало того, что ее гардероб был подобран так, что он волей-неволей уже рассмотрел ее фигуру во всех подробностях, так еще рот ее постоянно не закрывался — тупые вопросы так и сыпались из него. Еще и по коридорам бегала за ним. Вячеслав уже подумывал о том, чтобы лично поговорить с директрисой о возможности освобождения Некрасовой от занятий. Иначе когда-нибудь это все закончится для одного из них очень плачевно… — А гуманитарии сдавать экзамены не собираются, что ли? — произнёс он, взглянув на нее. — У моделей один экзамен! — загоготал с задней парты Паша Иванов, лучший друг Виталика Гриневского. — Там считать не надо! — А ты, блин, не завидуй! — зашипела на него Катя и в ответ показала язык. — Прекратили, — осадил их Тихонов, — иначе дам обоим самостоятельные на дом, будете все выходные решать. — Ну а что он начинает? — Катя по-кукольному обиженно поджала губки и слезно посмотрела на него, надеясь получить у учителя защиту. Вот только тот остался равнодушен к ее чарам. — Гуманитарий или нет — меня не волнует, — продолжал мужчина. — Маргарита Михайловна сказала, что сдать должны все, и вы у меня все сдадите этот экзамен, хотите вы этого или нет. Некрасова, не получив ожидаемой поддержки, спряталась за учебником. Тихонов прекрасно знал, что сделано это для привлечения его внимания, но снова проигнорировал ее и вызвал следующего ученика к доске. Выбор его пал на соседку Журавлевой, неформалку Дашу Плотникову. Та молча вышла к доске, переписала новое задание из учебника и достаточно быстро, но молча решила его. Тихонов пробежался взглядом и остался вполне доволен увиденным — Плотникову разве что подводил почерк, и порой было трудно разобрать ее каракули. Последней он вызвал к доске Иру Журавлеву. У него оставались два сложных примера — один из учебника, а второй из универа, когда он там учился и профессор любил засыпать их подобным для «разогрева». И если насчет первого у Тихонова сомнений не было, что Журавлева сможет решить его, то вот второй он дал ей в качестве эксперимента. Он просто из простого любопытства и научного интереса решил выяснить, насколько хороша она в математике. С первым Ира справилась быстро, а вот со вторым подзависла — переписала на доску и замерла с мелком в руках, внимательно его разглядывая. Тихонов хотел было подсказать, но она опередила его, едва заметно качнув рукой с зажатым в ней мелком, что Вячеслав расценил как просьбу пока что не отвлекать и дать ей подумать самой. Через несколько секунд Ира как будто вышла из транса, рука ее запорхала над доской, где стали быстро появляться мелкие буквы и цифры. Выглядело это красиво, как сказал бы его профессор из универа. Внезапно взгляд Тихонова зацепился за Катю, что пошло открывала рот, высовываясь из-за учебника. — Некрасова, совсем ошалела? — угрожающе произнес Тихонов, отодвигая ее учебник в сторону. В ту же секунду перед его глазами открылся салон красоты в миниатюре. На пустой тетради лежала гора косметики и раскрытое карманное зеркальце, в руках Некрасова держала раскрытый блеск для губ. — Ну а что? — она удивленно похлопала ресницами и растянула накрашенные губы в глупой улыбочке. — До перемены осталось ведь пару минут. — Быстро убрала, иначе выкину отсюда к чертовой бабушке. Он не стал уточнять, кого выкинет: саму Катю или ее косметику или все вместе. — Права не имеете, — пробурчала она, но все-таки послушно спрятала в сумку все свои туши, румяна, блески и карандаши для губ. — Не испытывай мое терпение. По задним партам прошел шепоток, Гриневский тихо прыснул в кулак, но заметив взгляд Тихонова сразу же стих и уткнулся в свою тетрадь. Он вернулся на свое место и заметил, что стоявшая у доски Ира, кажется, совершенно не обратила на них внимания, потому что пример оказался уже решен. Она как раз дописывала последние буквы, пока Вячеслав взглядом пробегался по всему уравнению. Он точно знал: ошибок там не было. Поставив незаметную точку, Журавлева обернулась и посмотрела на него из-за плеча. Что-то было в ее взгляде такое, что Тихонов даже понять не мог. Что-то глубокое, понятное только на каких-то высших уровнях. Что-то такое, отчего у него на мгновение все внутри перевернулось. — Пять, — проговорил он, с трудом взяв себя в руки, и уткнулся в журнал, пытаясь найти нужную фамилию в списке. — Садись. Домашка ровно за полминуты до звонка с подробным объяснением, что и как делать, — это было отточено до автоматизма. Вячеслав не собирался перерабатывать ни минуты, за которые ему не заплатят, а потому не видел смысла держать школьников дольше положенного. Во всяком случае, учитель тоже имеет право на отдых. — Некрасова, стоять! — прикрикнул Тихонов, когда толпа одиннадцатиклассников двинулась на выход. Катя, нацепив дежурную улыбочку, развернулась и резво засеменила в его сторону, на ходу оправляя чуть задравшуюся и без того короткую юбку. Ее подружки нерешительно остались стоять в дверях, не зная, то ли оставить подругу наедине с ее объектом обожания, то ли приглядеть за ней. Но Тихонов, даже не взглянув на подошедшую к нему Некрасову, сразу же протянул ей листок и сказал: — Тебе на выходные. Чтоб не скучала. Катя несколько секунд изучала содержимое листка и, видимо, осталась недовольна тем, что там было не приглашение на свидание или не номер телефона, а пять сложнейших логарифмических уравнений, которые он взял из университетского учебника и ответов на которые в интернете не существовало. Она что-то хотела произнести, но Тихонов ее опередил: — Не сделаешь — два в журнал. Конечно, в журнал он ей два не влепит, но в целях профилактики припугнуть хочет. Но если и дальше будет хамить, то с удовольствием будет нагружать ее самыми нерешаемыми уравнениями и потом ставить двойки в журнал напротив ее фамилии. — Но… — Не обсуждается. Некрасова недовольно фыркнула и, резко развернувшись на своих каблуках, зашагала в сторону выхода, а потом с грохотом захлопнула за собой дверь. Тихонов понял, что ему удалось разозлить ее. Что ж, хоть одно хорошее дело он сегодня сделал. Когда он остался один в кабинете, он откинулся в кресле и блаженно закрыл глаза. Вот бы все одиннадцатиклассники были как Ира Журавлёва, тогда ему спокойнее жилось бы… Но спокойной жизни не предвиделось — впереди ожидался урок с шестым классом, которые, может, и присмирели, но с математикой все еще были не в ладах. А вбить хоть какие-то знания в головы хихикающих со слова «многочлен» детей было ой как нелегко… Поэтому Тихонову оставалось лишь одно — выдохнуть, мысленно смириться со всем и быстренько сходить перекурить. Дверь в наполненную холодным воздухом лаборантскую неожиданно распахнулась, и Вячеслав чуть не подпрыгнул на месте от легкого испуга. Но почти сразу он увидел, что это всего лишь Ольга Латышева пришла за своими склянками, а не директриса по его душу, и успокоился. Однако химичка прошествовали мимо полок с реактивами и подошла к нему, уперев руки в боки. Тихонов понял, что выговора ему не избежать. — Ваша Некрасова совершенно не умеет вести себя на уроке, — произнесла ледяным тоном Ольга. Тихонов слегка опешил. Во-первых, никто еще не отчитывал его за его учеников. Может, все и привыкли к выходкам конкретных учеников, но это и вправду был единичный случай. Не то что бы Вячеслав защищал этих оболтусов, которые наверняка заслужили, но все равно не понимал, зачем она отчитывает его за поведение очередного подростка с бушующими гормонами — как будто это он стоял на ушах на ее уроке. Во-вторых, ему не совсем понравилась ее формулировка, а точнее это «ваша», которая добавляла фразе многозначности. Возможно, он и был объектом воздыхания Некрасовой, но взаимных чувств к ней не питал. Неужели это было настолько заметно и известно всей школе? — Пардон? — он удивленно взглянул на нее. Еще утром он перекинулся с ней парой слов в учительской, и она даже улыбнулась ему в ответ, а теперь грозилась убить взглядом прямо на месте. — Повторяю: Некрасова не умеет вести себя на уроке. Проведите с ней беседу, иначе… — Она замолчала на пару секунд, вперившись взглядом в Тихонова и явно придумывая угрозу пострашнее. — Иначе мне придется обратиться к директору. Вячеслав не ожидал такого и даже немного сник, услышав такую слабую угрозу. В этом плане директрису он не боялся — она ничего ему не сделает. Ну не умеет Некрасова себя вести, и что дальше? В другой класс ее не переведут, классного руководства его не лишат. Маргарита Михайловна разве что отчитает его и поручит провести воспитательную беседу с Катей, не более, а это ему совершенно не страшно. Однако он не стал уверять в этом Ольгу, а, напустив на себя серьезный вид, покивал головой и пообещал, что разберется с Некрасовой. — И прекратите тут курить, — вздохнула она с недовольством глядя на тлеющую сигарету. Он вспомнил свой первый разговор с Латышевой, который состоялся в этой самой лаборантской. Тогда он решил, что у них получится неплохой тандем, объединений общим делом, но как-то не задалось — Ольга за этот месяц лишь отдалилась от него, как будто построила между ними стену. Он не то, чтобы искал ее дружбы или расположения, а просто хотел заручиться ее профессиональной поддержкой, обрести единомышленника в этом мирке пенсионерок. Но пока получалось, что она закапывала его не хуже тех самых пенсионерок — каждый разговор с ней был связан ее недовольством его поведением. Это был не первый раз, когда Ольга нападала на него. Про сигареты она ему уже целую лекцию прочитала — даже его родная мать так не отреагировала, когда впервые нашла пачку у него в рюкзаке. Он хотел подружиться с Ольгой, чисто по-коллежски, но, как известно, никому ещё не удавалось приручить акулу. Он пытался протянуть ей руку, но она буквально вцеплялась в неё зубами и безжалостно трепала. Ещё немного, и он мог оказаться проглоченными заживо или растерзанным на мелкие кусочки. И лишь сейчас догадался, чего она добивалась. Это была вовсе не защита, а совсем наоборот. Тихонов лишь мысленно усмехнулся про себя — женщин невозможно понять. Он мог легко справиться со сложнейшими математическими задачами, но женщин он понимал с трудом. И раз уж настроение у Тихонова было сегодня хорошим, он решил принять правила ее игры. — А вы — врываться сюда, как ураган. На секунду химичка опешила, явно не ожидав от него подобного выпада. Но уже через мгновение губы ее исказила ухмылка и она с вызовом поглядела на Тихонова. — Это не ваше личное место. — И не ваше тоже, — парировал он. — Я здесь работаю дольше. — Поэтому устраиваете дедовщину? Время — не показатель. Профессиональный опыт — да. — Я опытнее. — Я заметил. Люблю опытных. Она поджала губы, хмыкнув. Тихонов прошелся по ней оценивающим взглядом, задержав его чуть дольше, чем следовало, на короткой юбке и стройных ногах. Была бы в его время такая химичка в школе — он бы знал химию на «отлично», не пропустил ни единого урока по химии и стал бы великим химиком. Но в его время в школе химию преподавала грузная женщина пенсионного возраста, которая ничего, кроме неприязни к этому предмету, не смогла вдолбить в юные умы. — Зато я теперь не удивляюсь поведению Некрасовой, — произнесла она. — А моему? — Вас так волнует мое мнение? — Очень. Я новенький в коллективе, поэтому хочу получить отзывы ото всех. Особенно от самых опытных. — И как продвигается дело? — Вы пока первая. — Какая честь! Почему я? — В этой школе больше ни к кому доверия нет. — Я польщена! — Да и опытных тоже. — Вот как? — Ну так что? Латышева смерила его взглядом, хмыкнула, но так ничего и не сказала. Развернулась и занялась тем, за чем пришла — поиском нужных реагентов для будущего урока. Тихонов расценил это как окончание разговора. Ему было все равно, ведь он и так догадывался, что она скажет ему: что он хам, от него разит непрофессионализмом за километр, ему не месте в этой школе, что он подает плохой пример детям, и так далее. Вместо этого он затушить сигарету об подоконник, щелчком выбросил в открытую форточку и, поднявшись со своего места, шагнул к Ольге. — Вам помочь? — он навис над ней, загородив собой и без того узкий проход. — Сама справлюсь. Вячеслав сделал вид, что не услышал ее ответ и осторожно взял коробку из ее рук. Она лишь взглянула на него исподлобья, но ничего не сказала. Тогда он протиснулся мимо нее и пошел в сторону выхода, осознавая, что в голове у него не осталось ни одной приличной мысли. Ему просто хотелось поскорее выскочить из подсобки, потому что пару секунд назад там повисло такое мощное сексуальное напряжение, что можно было резать его ножом. Отнеся Латышевой ее склянки, Вячеслав молча сбежал из кабинета химии и побыстрее направился к своему кабинету в другом конце коридора. Он сам не понял, что только что произошло, почему он вдруг решил подкатить к химичке, как это вообще получилось. В голове его роилось столько вопросов, но ответить на них он сейчас не мог — на него невесело смотрели двадцать пар глаз учеников восьмого класса, которые с неудовольствием ожидали его на урок геометрии. Такое отбивало не только желание хотя бы подумать о химичке, но и вообще желание жить, и Тихонов разделял желание подростков повеситься при одном лишь упоминании существования геометрии. Поэтому ему пришлось заставить себя прекратить думать в ближайшие сорок минут вообще обо всем, кроме проклятого Евклида, которому слишком скучно жилось в его Греции. В конце рабочего дня Тихонов не просто шел домой, он бежал. Бежал от Некрасовой, которая насточертела ему со своей модельной школой, бежал от Латышевой, которая провоцировала его воображение, бежал от директрисы с ее тяжелым взглядом, бежал от бежал от восьмого класса, бежал от вездесущих младшеклассников, бежал ото всех. Дома он застал Нату — у нее был сокращенный день, поэтому она явилась раньше него. Не объясняя ей ничего, Вячеслав накинулся на ее с порога и сразу утащил в спальню. То, что не давало ему покоя несколько уроков подряд, он наконец выплеснул, натрахавшись с Натой вдоволь. Когда же она ушла дальше готовить ужин, который так и бросила незаконченным на столе, Тихонов остался лежать один в спальне. Он полулежал и, поставив рядом с собой пепельницу, курил и смотрел задумчиво в окно. Только сейчас он понял, что дальше так и будет: постоянный стресс на работе, достающие и жутко тупящие школьники, красивые школьницы, не менее тупящие коллеги, слишком красивые коллеги, двоякие разговоры в подсобке, а по вечерам — секс с Натой, чтобы просто снять напряжение. Ничего не изменится ни за год, ни за два, ни за десять. И самое обидное — этого никак не избежать.