Шашки

Было совершенно очевидно, что, предложив это в своей извечной бесстрастной манере, Анатолий вполне мог говорить иносказательно. Фредди лишь изогнул бровь, однако его друг (да, он с уверенностью мог называть Сергиевского другом, хотя на текущем чемпионате они — наконец — снова были соперниками) не дал… Фредди выдохнул, почему-то вдруг сбившись с мысли, подумав совсем не о том, и с усилием дёрнул собственный воротник. Итак, Сергиевский не дал никаких объяснений. Фредди секунду разглядывал игровой зал, распростёртый внизу: они вместе сидели на зрительских местах для болельщиков и тренеров, очень быстро закончив свои партии безоговорочными победами. Кто-то задерживал на них взгляды, и Фредди их чувствовал, Фредди чувствовал интерес каждого человека, прикованный к ним двоим, однако больше не собирался демонстрировать жадной, жаждущей зрелища публике несуществующую вражду между ними. Хотя, без сомнения, Фредди мог бы играть, Фредди так превосходно играл вне доски, не используя шашек, он правда хотел сохранить ту привязанность, что они обрели. Это было гораздо честнее, чем с Флоренс, оставившей его в Утрехте четыре года назад. Анатолий не требовал от него беспрестанного внимания, Анатолий не ждал никаких жестов, Анатолий был его другом и равным ему; даже если они не видели друг друга без малого два года, они только сблизились с новой встречей. Может быть, усмехнулся Фредди пришедшей идее, всё главным образом началось с того, что Анатолий отнюдь не был той яркой, прекрасной, весьма экспрессивной и не поддающейся логике женщиной, коей была Флоренс. Очевидно, что Фредди симпатизировал ему куда больше, нежели бывшей любовнице и секунданту. Фредди оторвал взгляд от оставшихся за досками двух пар, подняв его выше, к достаточно длинным продольным окнам, сквозь которые проникал дневной солнечный свет. Воспоминания перенесли его в Мали, Бамако, где, попрощавшись, они двое пожали друг другу руки. Фредди помнил то рукопожатие очень отчётливо, точно это случилось ещё вчера. В тот год они не были соперниками (Фредди взял на себя роль корреспондента), и Сергиевский стал чемпионом заслуженно и легко. В тот год они оба шагнули навстречу друг другу, преодолев прошлые разногласия. Спустя год Сергиевский и Виганд играли между собой матч (поскольку Анатолий два года подряд побеждал, его противником в матче за неимением предыдущего чемпиона стал занявший второе место в турнире). Двадцать партий проходили почти месяц в нескольких городах Нидерландов, и Фредди присутствовал на каждой; они с Сергиевским с жаром обсуждали прошедшие игры и спорили о неиспользованных идеях, или перебрасывались беззлобными колкостями, или прогуливались по окрестностям в свободные дни. Сергиевский тогда одержал верх, допустив слишком много ничьих, но ни разу не проиграв. Одним поздним ноябрьским вечером, когда всё подошло к концу, они оба пребывали в уверенности, что обязательно встретятся за доской в восемьдесят втором (Фредди снова горел желанием по-настоящему острой игры и не хотел лгать в этом самому себе). Фредди, вернувшись домой, очень скоро оставил свою деятельность корреспондента и начал тренироваться, неуклонно приходя в прежнюю форму и чувствуя некий подъём, азарт; Флоренс больше не раздражала его, Флоренс больше не отнимала его времени, что играло лишь на руку. Фредди знал, что в своей стране Сергиевский вот так, как и он, беспрерывно готовится к их схватке. Их темпераменты, личности, линии поведения здорово отличались, но в своей страсти к шашкам и верности этой игре они были беспредельно похожими. Однако сценарий их встречи был изменён волей стечения обстоятельств. Следующий чемпионат принимала Бразилия, и по причине случившегося в ней военного переворота советская сборная не смогла получить въездные визы и, следственно, прибыть туда. Конечно, Фредди вновь обрёл звание чемпиона. Конечно, никто не смог достойным образом конкурировать с ним. И, конечно, взамен долгожданного наслаждения и триумфа он чувствовал непонимание, будто… неправильность? Без главного противостояния всё казалось нелепым, искусственным, ненастоящим, словно странно некачественная постановка в известном театре. Он должен был восстановить титул, но Сергиевский должен был с ним играть! Конечно, советская шашечная федерация подала протест, и теперь, в разгар июля восемьдесят третьего, в Амстердаме проводился так называемый турнир восьми. Наконец, спустя три года побед Анатолия кряду и через год после победы Фредди, они снова играли вместе, как словно бы вечность назад. Турнир лишь начался, подходила к концу лишь вторая игра из четырнадцати, и, конечно, они ещё не сошлись за доской — это было неотвратимо, немного волнительно, этого они ждали… — …вернись, ладно? — Фредди почувствовал прикосновение: чёрт, он, наверное, совершенно потерял связь с реальностью… Сергиевский не убирал ладонь с его плеча, дожидаясь осмысленности в его глазах. Фредди только моргнул и поправил очки (он носил их с Сан-Пауло); Фредди отбросил все мысли о прошлом. Сейчас они были здесь. Сейчас не предвиделось ни давно забытых конфликтов, ни окончания чьей-то карьеры как игрока, ни каких-либо переворотов в принимающей стране. Сейчас пришло время играть, и остальное не имело никакого значения. — Я задумался, извини, — наконец отреагировал он. — Я, признаться, подумал, что это был знак твоего невербального несогласия, друг мой, — на губах Анатолия тенью мелькнула улыбка. Фредди на миг опустил глаза, подавляя непроизвольное отражение этой полуулыбки на собственном лице: всякий раз это самое обращение, «мой друг», отзывалось приливом тепла. Фредди не был уверен, но, кажется, хотел думать, что эти слова, так не свойственные Сергиевскому, каким он его знал, подчёркивали значимость (и единственность?) для него этой дружбы. Анатолий по-прежнему ждал ответа. Ну да, вспомнил Фредди, то самое предложение, в отношении которого он совершенно не был уверен, чем оно на самом деле являлось. То самое предложение, в отношении которого Фредди и сам подсознательно ждал его неоднозначности. — Ты согласен поиграть со мной в русские шашки, Фредди? Я, разумеется, расскажу тебе обо всех отличительных правилах. Несомненно, Фредди на самом деле хотел, Фредди думал, что был готов к этой игре; он знал это, он давно разобрался в самом себе, он не должен был медлить с ответом, и он наконец кивнул. — Где мы сможем?.. — Пускай мы уже не соседи, как в восьмидесятом, но наши номера всё ещё на одном этаже, — очевидно, сейчас они одновременно вспомнили те пару бесед на балконе. Сейчас они были здесь, и сейчас между ними не существовало ни каменной перегородки, ни прочной стены обоюдной обострённой неприязни. — Заходи вечером. Я всё подготовлю. Фредди кивнул снова; Фредди, кажется, не был способен на сколько-нибудь изящный словесный ответ, охваченный той мыслью, о подготовке чего говорил Сергиевский. Фредди лишь краем глаза отметил, что обе турнирные партии давно кончились, но они ни в малейшей степени не интересовали его, чтобы он устремился вниз или перебросился парой фраз с наблюдателями. Фредди всё ещё крайне сложно относился к людям в целом, хоть жаждал от них признания и неутихающего внимания. Сергиевский был исключением; конечно же, Сергиевский был исключением. Они очень привычно соединили ладони в рукопожатии, когда Сергиевский поднялся, заметив направлявшегося к нему коллегу по его сборной. Что же, к явному облегчению Фредди, сам он был единственным представителем Штатов, так что ему не требовалось поддерживать с кем-либо подобного рода навязанное полуприятельство. — До вечера, — выговорил Анатолий одними губами, прежде чем развернуться. Фредди успел заметить, что его лицо снова стало самим воплощением холодной, почти ледяной отстранённости, и явственно ощутил, как тот в полной мере разделил с ним последнюю мысль о неискренней необходимости. Фредди легко обогнул их, остановившихся у перил, и намеренно, демонстративно задел Сергиевского локтем, хотя имел вдосталь пространства спокойно пройти мимо и никого не толкнуть. Их взгляды встретились, и Фредди фыркнул, когда Сергиевский со сдержанным раздражением шагнул назад, выжидая, пока его главный конкурент в борьбе за чемпионское звание изволит продолжить свой путь. Фредди Трампер — действующий чемпион мира по международным шашкам, окончивший и возобновивший карьеру, утративший и вновь получивший свой титул, — вне всяких сомнений, не мог перестать быть Фредди Трампером ни при каких обстоятельствах.

***

Он постучал точно в тот момент, когда Сергиевский, похоже, находился у самой двери по другую её сторону, так что ему открыли незамедлительно. Фредди застыл на пороге, и Анатолий впустил его внутрь, отступив. Доска с идеально ровно расставленными на ней шашками соседствовала с двумя в той же степени идеально симметрично стоящими бокалами и бутылкой вина. Фредди хмыкнул, шагнув ближе. — Поэтому русские шашки, так? Фредди бросил такой комментарий намеренно, очень хорошо зная, что ответ не замедлит последовать: — У тебя давно не осталось подобных стереотипов, мой друг. Русская водка, стаканы, всеобщие песни и пляски и крайне нетрезвые поцелуи — всё это совершенно губительно для ума и не имеет никакого отношения ни к русским шашкам, ни лично ко мне. — Вообще-то ты приготовил не это, — Фредди кивком указал на стол. — Но ведь ты, очевидно, подумал о том, что я только что описал. — Туше, — Фредди позволил себе рассмеяться. Боги, этот человек иногда заставлял его с удивлением замечать эти мелкие перемены в самом себе. А ещё они очень неплохо друг друга узнали и легко могли читать между строк. Что ж, их грядущие партии в чемпионате грозили стать настоящим искусством. — Я, знаешь ли, предпочитаю вину нечто гораздо существеннее, — наконец Фредди прошёл к одному из двух кресел; расслабленно опустился и снял очки, тотчас ощутив себя немного более уязвимо, но менее напряжённо, чем если он их носил. Его зрение не упало совсем, так что взгляд всё ещё вполне чётко фокусировался на Сергиевском, пускай Фредди теперь и не мог различить, скажем, цвет его глаз. Да и к чёрту, он помнил цвет его глаз по меньшей мере все эти два года, и он хотел хоть немного ослабить контроль; оступиться и тотчас быть пойманным. Всю свою жизнь он с такой силой давил это в себе. Он впервые был рядом с тем, кому по-настоящему доверял, даже если они всё ещё — если они всегда — оставались по разные стороны океана, политики и доски. — Я, знаешь ли, — Сергиевский скопировал его тон, — предпочитаю впоследствии ясный и трезвый ум, и особенно если играю в турнире. — Ты завтра встречаешься с кот-д’ивуарцем, а не со мной, — парировал Фредди чуть более весело. — Не о чем беспокоиться. — Премного рад твоей оценке, Фредерик, и всё-таки здесь я играю за белых, а значит, и выбор первого хода за мной. Анатолий уже давно не обращался к нему столь подчёркнуто официально, но в прошлом всегда говорил только так. Фредди так ясно помнил те крайне серьёзные, почти возвышенные «Всё, что когда-либо интересовало меня, — это только игра, Фредерик», или убеждённое «Я уверен в победе, Фредерик», или же «Рад видеть тебя вновь, Фредерик» спустя год, но, к счастью, в один момент всё упростилось. Фредди рассматривал номер: все комнаты, что он мог видеть, казались совсем необжитыми, идеально нетронутыми, словно их никто не занимал, и, чёрт, это было слишком похоже на него самого — когда из его жизни исчезла Флоренс, так не любившая эту пустую безликость. Фредди поднёс бокал к губам, когда алая жидкость окрасила его дно. Это всё ещё не было русскими шашками, но, кажется, это было практически необходимостью. — Прекрасно в нас вечернее вино, и добрый хлеб, что в печь для нас садится, и партия, которою дано, сперва измучившись, нам насладиться, — неторопливо проговорил Сергиевский на своём родном языке, взяв свой бокал, а затем повторил на английском: Фредди всё ещё знал по-русски каких-то три слова, включая «ничью» и сокращённую форму имени Анатолия, и, конечно же, ни одно из них не прозвучало сейчас. Будто в созвучие сказанному Анатолий взял белую шашку и двинул вперёд и в центр; этот первый ход был до той степени для него характерен, что, верно, не имело никакого значения, что масштаб «русской» доски был меньше — она была классической шахматной, восемь на восемь, но после стоклеточной явственно ощущалась нехватка пространства для столь любимых Фредди широких, эффектных манёвров. — Итак, что за особые правила? — Фредди прекрасно помнил, что Анатолий сказал это днём. Он глотнул ещё вина; отодвинул пустой бокал. Его взгляд сам собой заскользил по рукам Сергиевского, поправляющим каждую шашку в стремлении сделать их расположение точно по центру полей ещё более идеальным, чем прежде. В параллельной вселенной его руки могли быть руками искусного музыканта — эта мысль просто внезапно возникла, и Фредди немного поразмышлял над ней, прежде чем отогнать. В конце концов Анатолий поймал его взгляд, и всё оборвалось спустя секунду. Фредди уставился на собственные сцепленные пальцы, с усилием возвращаясь к реальности. Анатолий что-то ему сказал, или тихо окликнул его, или вовсе не говорил ничего — Фредди не мог предположить, что из этого на самом деле произошло. Фредди не мог в полной мере сконцентрироваться на этой игре, пусть она и была для него непривычной и на кону ничего не стояло. Может быть, одновременно с ней Фредди хотел определить, разобрать собственные ощущения и потребности с той же детальностью, с какой он бы принялся анализировать какой-либо довольно запутанный шашечный вариант. Обе руки вдруг коснулись его рук, вложив в них бокал, вновь наполненный нескольким больше, чем прежде. Фредди поднял глаза, Фредди так ясно видел его глаза, отчётливо помня их цвет и сейчас, вблизи, находя этому подтверждение; что-то звучало без слов; Фредди резко поднялся, почти вскочил в необъяснимом волнении. С силой провёл свободной рукой по волосам, что, как Сергиевский знал, всегда выдавало его неспокойствие. Анатолий, прежде немного подавшись вперёд, теперь отступил, и лицо его в один миг стало почти чужим, невыразительным. Что-то неуловимо разрушилось, и Фредди, ещё не выпустивший бокал и вновь выпивший из него, на самом деле не мог бы назвать причины. Анатолий откашлялся, словно стремясь вернуть себе собранность, — но когда он утратил её? — Правила очень просты, Фредди, — наконец известил он негромко. Игра в русские шашки вовсе не была тем, что между ними происходило, но они оба почувствовали, что должны к ней вернуться. Помедлив, Фредди шагнул ближе и опустился обратно в попытке сосредоточиться. — Есть три отличия. — Но они позволяют тебе сохранять твой стиль, — он усмехнулся сделанному ходу. — Ну разумеется, — подтвердил Анатолий невозмутимо. Его голос звучал очень ровно, почти выверенно, почти идеально спокойно. — Итак, тебе вовсе не обязательно выбирать большинство. — Мне не нравится, — заключил Фредди без промедления. — Я строю на этом немало ударов, ловушек, и это, в конце концов, просто красиво. Но, кажется, Сергиевский предпочёл оставить его вывод без полагавшегося внимания; Фредди словно в отместку не стал слушать дальнейшие пояснения и сразу двинул свою чёрную шашку на с5 (разумеется, он владел шахматной нотацией, даже если нигде её не использовал; ею владел всякий сколько-нибудь образованный человек, играющий или не играющий в шахматы). Эти первые два хода всё ещё крайне напоминали привычное им построение; затем они совершили ещё пару, когда Анатолий наконец уклонился от того хода, какой (на 38) он сделал бы на большой доске. Фредди задумался лишь на секунду и, может быть, интуитивно пошёл на размен, какой в этом дебюте был наиболее распространён. Анатолий ударил, задумчиво глядя совсем не на доску — там не было ничего необычного, этот разыгранный вариант был подробно изучен в теории. Фредди смотрел вперёд-вниз, но каким-то немыслимым образом чувствовал этот взгляд, словно тот его пронизывал. Фредди не был уверен, должен ли встретить его или, может быть, вообще не заметить. Игра в шашки всё ещё продолжалась. Итак, он нехитрым расчётом определил, что ударить назад наиболее адекватно (он почти точно знал, что бить назад здесь разрешено, иначе русские шашки совпали бы с английскими, чего не могло быть). Анатолий молниеносно сделал размен вперёд, на с5, и по более или менее освободившемуся пространству Фредди догадался, что ещё не допустил никакой ошибки, хотя теперь, видимо, должен был играть на окружение. Они двое молчали, они двое так ясно могли ощущать что-то, что, наверное, теперь было почти очевидным. Фредди непроизвольно крутил рукой ножку бокала. Он чувствовал противоречие в несовместимых желаниях в искреннем порыве шагнуть вперёд (а не отступать назад, как ходом ранее на с7) и — одновременно — остаться в той зоне, которая была для него максимально привычной, знакомой, комфортной. Он крайне нуждался в том, чтобы добраться до дамочных полей, но в рискованной и авантюрной игре он мог пожертвовать всем, что имел, и в итоге не то что не победить, но и не разойтись с Анатолием мирно, как вышло и с Флоренс. Конечно, во всём этом мысленном рассуждении он совсем не имел в виду шашки, в которых был мастером своего дела, в которых считал себе равным единственного. Только в том, что касалось доверия, честности и вообще человеческих отношений, нельзя было ничего просчитать. Может быть, он играл в шашки, чтобы иметь контроль над каждой простой, каждой дамкой и каждым ходом, иметь тот контроль над собой самим, что сейчас, хоть и медленно, ускользал. Но игра продолжалась: f6 на g5; d4; g5 на борт и g3 в центр — Анатолий как будто играл механически; Фредди прекрасно знал, что он знает теорию, и как игрок Фредди чувствовал бы себя куда увереннее, да просто спокойнее, если бы сам ей владел. На f6; на е3. Анатолий как будто раздумывал о своём, потому что его лицо отражало задумчивость, но он едва ли потратил на всю эту партию дольше секунды. Конечно же, было почти очевидным, что он победит, едва только Фредди отклонится от верного пути, по которому двигался почти вслепую (вдобавок к отсутствующей теоретической базе он всё ещё не знал и двух оставшихся правил, напомнил он сам себе). Странным, причудливым образом он не чувствовал этой пугающей, почти панической слабости, не имея привычных контроля и власти. И снова f6 на g5. Анатолий легко и бесстрастно двинул вперёд шашку с1; Фредди немного сощурился: этот ход не был тем, чего он ожидал. Он глотнул вина, не прекращая раздумий-о-шашках-ну-или-почти-о-них — на самом деле раздумий-о-том-чему-он-всё-ещё-не-мог-дать-никакого-названия. Он пошёл вперёд, он наконец-то пошёл вперёд, разменивая активную шашку с5 и совсем не задумываясь о последствиях. Да в самом деле, его страх проиграть в этой игре не мог сбыться, если он сделает всё, чтобы не повторить своих прошлых проваленных партий. Вино, или разгоревшийся огнём азарт, или компания Сергиевского, или всё это разом сейчас придавали решительности. Анатолий лишь мельком на него глянул, но тень улыбки в глазах — Фредди видел — была предвкушающей, даже коварной. Анатолий пошёл на g3 (нельзя было вообразить себе более странного хода), тем самым убрав свою центральную шашку первой горизонтали, и Фредди едва не напал, только вдруг обнаружил, что белые проведут двойной размен и атакуют предельно ослабленный левый фланг. Оставалось идти на g7, но тогда он проигрывал непозволительно быстро. В конце концов он выбрал ждать, сдвинув с места другую отсталую, тем самым не позволяя сопернику напасть элементарной угрозой собственного удара. Обоюдное выжидание — каждый предоставлял другому право первым выйти из тени — длилось ещё два хода; затем Сергиевский всё же вынудил Фредди пойти-таки на g7 (остальное виделось ещё хуже) и форсировать эндшпиль без одной, а впоследствии и без двух шашек: Сергиевский напал, Сергиевский провёл очевидно выгодный размен две на две, так что чёрным осталось лишь бить на b2, намеренно пропускать противника в дамки и жертвовать ещё две, чтобы самим прорваться на е1. — Помнится, ты говорил о трёх правилах, — Фредди всё-таки это сказал. Анатолий легко усмехнулся, подняв глаза от доски: — Оба другие касаются превращения в дамку, но в этой игре нам они не понадобятся, мой друг, — проговорив это, своим следующим ходом он перекрыл чужой дамке возможность любого полезного действия, и единственным выходом осталось отдать ещё шашку с тем, чтобы занять дамкой центральную диагональ. Игра всё ещё продолжалась, но результат уже был предрешён. Фредди вспомнил их давнюю партию в рамках матча в Утрехте — ту самую, когда он перевернул доску: любопытно, что соотношение сил в той игре на момент её прекращения также равнялось четырём единицам у Сергиевского против его, Фредди, дамки с простой. Там и здесь шансов не оставалось, но две игры отличались между собой так, как что-то совершенно полярное и несовместное. Фредди передвинул дамку на одну клетку назад; Сергиевский атаковал её своей, и Фредди вернул её на прежнее место. Конечно, они возвращались к тому, с чего начали: к их игре, взаимодействию и столкновению, но… Фредди бросил эту мысль неоконченной, когда — снова — поднял глаза одновременно с соперником, с другом, с… Он выдохнул, очень стараясь прийти в себя. Его словно вело, он дышал учащённо и видел немного нечётко, он думал о сотне вещей и пытался от них отрешиться, он знал и не мог угадать финал этой игры. Ему вдруг представилось то ответвление его собственной жизни, где его женщина уходила, Анатолий его побеждал, он завершал карьеру, обретая чужую профессию, а затем ничего не случалось, они с Сергиевским совсем не сближались, возможно, он не комментировал матч Сергиевского с Вигандом или делал тогда, в Нидерландах, лишь это, он не возвращался в оставленный шашечный мир… Он бы начал пытаться искать способ примирения с Флоренс, потому что пускай она не понимала его, но давала иллюзию близости. Он бы снова и снова цеплялся за дело, не вызывающее в нём никакого огня, и продолжал потрясать мир ещё более громкими выходками, порождёнными только отчаянием. Человек, давно ставший его другом, и игра, давно ставшая его дыханием, значили для него всё. Совсем не было важно, что Анатолий сдвинул простую, и он пошёл дамкой на g7, и дамке расставили западню всего в пару ходов, обрывая дальнейшее сопротивление. Он почти невидяще смотрел вперёд, оставляя последний ход несовершённым. Анатолий коснулся его плеча неощутимо легко. — Фредди? — вскоре позвал. Фредди наугад потянулся к зовущему до предела, прижался губами к его губам: неудержимым порывом, как будто надломленно, почти укусом; он в то же мгновение получил ответ, и это продлилось, как вспышка, какую-то долю секунды. Затем Фредди первым подался назад, отстранился и выдохнул. Кто-то из них двоих всё ещё удерживал другого за плечи — но он сейчас, честно сказать, не вполне понимал до конца. — Прости, — сказал он так, словно его порыв оказался отвергнут. — Я… — Если ты полагаешь, будто из нас двоих ты один не способен во всём разобраться и совершить первый шаг, тогда это ошибка куда очевиднее, чем твой недавний размен, — Анатолий опустошил свой бокал. Фредди просто не мог не смотреть, как тёмно-красная жидкость касается его губ, на секунду напоминая кровь; нет, это более не было в его силах теперь, когда Анатолий секунду назад поцеловал его, отвечая. — Кто-то из нас должен был это сделать. Кто-то из нас должен был это сделать два года назад. Фредди моргнул: — Ты ещё тогда?.. — Я давно женат лишь на игре, как ты знаешь, — в словах Сергиевского явственно прозвучала усмешка. — Я мало что смыслю в других отношениях. Год назад, когда вся наша сборная вынужденно осталась за бортом, я в один из дней встретил Светлану — она была влюблена в меня в школе, когда мы учились в одной параллели. Мы с ней могли бы построить семью, родить сына и сделать всё то, что, возможно, должны были сделать; я знаю, что мы с ней могли бы попробовать даже теперь, потому что в её глазах так легко было всё прочесть. Она словно осталась той юной влюблённой девчонкой, которой была столько лет назад. Но всё это так чуждо мне, Фредди, и я совершенно теряюсь, пытаясь понять, смог бы я вообще кого-нибудь полюбить. Всё, куда я хотел попасть, было только пропущенным чемпионатом, и всё, к чему я стремился, — играть, вот что я точно знал. Да, я думал, что вся моя жизнь, моя страсть, моя верность принадлежат лишь одной игре как таковой, и я долгие годы был убеждён в этом. Только, когда я лишился возможности оказаться в числе участников, мне стала почти противна сама мысль о том, чтобы компенсировать неудовлетворённый шашечный голод какими-то внутренними турнирами. Я должен был играть с тобой. — Мы должны были играть вместе, — почти повторил за ним Фредди. — Я ощущал то же самое даже на церемонии награждения. — Может быть, я посвятил этой игре всю жизнь, чтобы встретить такого соперника, как ты. Я искал что-то, что захватило бы мой ум в полной мере, и наше противостояние стало для меня, для нас самым ярким, что игра могла дать нам. А затем я легко смог назвать тебя другом и безотносительно шашек. Ты был корреспондентом, и ты не играл со мной в тот год, в те два года после завершения твоей карьеры. Я вряд ли могу назвать своим другом кого-то ещё. Равно как и я, мысленно проговорил Фредди, но, кажется, уж это было совсем очевидным. — Ты имеешь в виду… — Я не знаю, насколько всё это разумно, в той степени, что и ты, я не знаю, к чему приведёт эта партия, я лишь едва знаю пару начальных ходов и совсем не уверен в дальнейшей стратегии, но, я думаю, мы оба чувствуем это. В конце концов, Фредди, ты так любишь ввязываться в неоднозначные, непроверенные варианты и побеждать, — Анатолий не мог оставаться безучастным и не улыбнуться, сказав это. Фредди уронил голову куда-то к его плечу, выдохнув. Чуть обернувшись, они оба могли видеть оставленное расположение шашек — фактически завершённую партию, не имеющую никакого значения для двух фаворитов турнира восьми и одновременно ставшую чем-то существенно важным для них двоих. Фредди поднял глаза, и одновременно Анатолий почти незаметно подался к нему, и в этот раз всё разгоралось огнём, а не вспышкой-мгновением; в этот раз их поцелуй был глубоким и долгим, и Фредди вновь вёл, очевидно, в отличие от русских шашек, имея здесь больший практический опыт. Анатолий, однако, был тем, кто смог как-то облечь это в форму рациональности, сделать финальный ход, так что они вновь, они всегда были равны, и они шли вперёд вместе. Они кое-как прервались, распалившись, когда стало ясно, что происходящее грозило перерасти в… в нечто большее, к чему они не были в полной мере готовы. И всё-таки Фредди вжимался совсем близко, так, что ничьё возбуждение не оставалось загадкой, Фредди сам выгибался, подставляя шею скользящим касаниям губ, позволяя вплести пальцы в волосы и придать им беспорядочности. Анатолий в конце концов оттолкнул, отцепил его сам; им обоим требовалось привести себя в надлежащий вид. Их прощание вышло чуть смазанным: уже около самой двери Фредди снова поцеловал его, и Анатолий вернул ему забытые на столе очки, лишь немного придавшие этой реальности ясности, в самый последний момент. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок, и ещё пару секунд Фредди лишь прижимался к ней лбом, совершенно не двигаясь. Никто не мог этого видеть, но Фредди Трампер, зачем-то стоявший здесь, улыбавшийся так непривычно свободно, как будто был кем-то другим — или, может, напротив, сейчас он был только собой самим.

***

Фредди настолько сосредоточенно что-то читал, что совершенно не видел, как очень знакомая тень бесшумно подобралась к нему сзади. Рука легла на плечо, и Фредди тотчас подался чуть ближе к ней, крадя лишние пару секунд. Наконец Анатолий спустился к нему и сел рядом, полувопросительно изогнув бровь. Мгновенно расшифровав вопрос, Фредди протянул ему книгу, раскрытую в точности на варианте, который они разыграли в номере Анатолия несколько дней назад. — К твоему сведению, она на русском, которого ты не знаешь, — Сергиевский не мог сдержать улыбки. — Я не стану спрашивать, где ты её достал. — Как бы то ни было, я в состоянии разбирать записи партий, — справедливо парировал Фредди, — и понимать, что ошибка, которую я допустил, была совсем… — Ты играл интуитивно, и, кроме того, ты играл в первый раз; к тому же я полагаю, что всё-таки исход той игры в полной мере удовлетворил тебя. Фредди рассеянно, вспоминая исход игры, разгладил чуть примятую страницу. Он всё ещё хмурился, но оба знали, что вряд ли он принимал это всё всерьёз; наконец он решил: — Это верно, что я совершенно не знал, чего ждать, но теперь я — мы оба — прекрасно готовы к игре. — Предлагаешь её повторить? — Повторять многократно, — поправил Фредди, смеясь, и Анатолий был совершенно согласен с ним. Назавтра им наконец предстояло сойтись и в турнире, и это могло сменить лидера по итогам шести туров первого круга: сейчас Фредди имел на очко больше (Сергиевский допустил лишнюю ничью), но всё могло измениться с его поражением. С большой вероятностью именно в тех двух партиях, которые они проведут друг против друга, они разыграют звание чемпиона, вот уже седьмой год мировой шашечной истории принадлежащее кому-то из них. Впрочем, ещё прежде они не единожды снова сыграют и в русские шашки, где побеждённый и победитель, что Фредди так ясно знал, в самом финале окажутся наравне.