Время. Ветер. Вода

Прошло почти две недели. На дворе вовсю стоял май. Цвела сирень, и тёплые вечера наполнились томительным ожиданием лета. В школе ко мне больше никто не совался. После долгих лет унижений и издевательств Дубенко в один момент напрочь позабыл о моём существовании. Как отрезало. И всего-то нужно было, чтобы кто-то поговорил с ним на его же собственном языке. Я поблагодарила Элю за Тифона и признала, что она была права, предлагая дать Дубенко отпор, но Эля клятвенно заверила, что ни о каком Тифоне не знает и ни с кем не договаривалась. Это было немного странно, но в последнее время я уже ничему не удивлялась. Стоило, наверное, позвонить ему и спросить, откуда он взялся, но после всего, что произошло, я не была уверена, что хочу это знать. Пропущенные уроки я наверстала быстро и к итоговым контрольным неплохо подготовилась. С Элей мы снова сошлись. Не так близко и доверительно, как прежде, но вполне достаточно, чтобы разговаривать на переменах и гулять по улицам. Вот только историю про реку я ей не рассказывала. Я её больше никому не рассказывала. Она была моей болезненной и очень личной тайной, в которую я по-прежнему продолжала искренне верить. Эля сказала, что я изменилась. Возможно, так оно и было, потому что постоянно приходилось напоминать себе о том, что всё это реально и происходит со мной здесь и сейчас: красный, постукивающий по парте ноготь химички, настенные часы с дрожащей минутной стрелкой, спокойное, больше никуда не зовущее небо за окном, потухшие стёкла многоэтажки напротив, серые голуби на площади возле метро. Никаких чудес и восторженных ожиданий. Приближение каникул пугало. Учеба — единственное, что могло отвлечь от воспоминаний и бесконечного вопроса: «Как же так?». Поверить в то, что я сошла с ума, было не так уж и трудно, но отказаться от Артёма, Макса и Вики я не могла никакими силами. Макс снился мне почти каждую ночь. Иногда с Викой, иногда один. Ничего плохого в этих снах не происходило. Ни крови, ни боли, ни реки. Напротив, в них всё было наполнено солнцем и радостью. Очень явственные, цветные и тёплые сны. О чем-то совершенно простом и приятном. То мы вместе в магазине, то на школьном дворе, то в каком-то музее, то посреди дороги. Просто болтали, дурачились и смеялись. Макс был улыбчивый, добрый и весь светился золотом. А потом неожиданно сообщал, что ему нужно срочно бежать к маме, и мы договаривались встретиться позже. Но стоило ему уйти, как до меня внезапно доходило, что мы забыли условиться, где и когда произойдет эта встреча. И теперь больше никогда не увидимся. Всякий раз, просыпаясь со странным смятением и тоской, я отказывалась понимать, как можно так сильно скучать по человеку, которого никогда не существовало. Вика бы сказала, что это знак или предчувствие того, что нам с ним суждено встретиться. Но Вики самой не существовало, а о знаках и предчувствиях думать не стоило. По словам Ольги Леонидовны, они были подобны замочной скважине в двери, отделяющей реальный мир от наполненного домыслами, предположениями и фантазиями абстрактного. Мира мнимых иллюзий и самообмана. Поэтому про сны я ей не говорила. Ольга Леонидовна вообще не любила, когда я вспоминала о периоде своей «регрессии» и «примитивной изоляции». Однако, может, она и была хорошим специалистом, было определенно нечто дико несправедливое в её требовании выбросить из головы то, что значило для меня так много. Чудесам и беспочвенным фантазиям отныне в моей жизни места не было. Мы работали над моей самооценкой, коммуникацией и управлением чувствами. Всё «лишнее» и «детское» пришлось собрать в воображаемые коробки и убрать в самый дальний чулан памяти, впрочем, так же, как и все вполне настоящие игрушки, которые папа запихнул на антресоли, оставив только Паскаля. По вечерам, как и раньше, играли с родителями в Монополию и Скрабл, обсуждали события прошедшего дня или планировали, куда поехать отдыхать. А когда порой ночью мне вдруг слышалась музыка, я просто лежала, закрыв глаза, снова и снова вспоминая фейерверки на деревенской свадьбе, полыхающие костры санатория, танцующую в ветвях яблонь Вику, бегущего Макса, Артёма, лежащего на капоте Пандоры, и своих белых голубей среди грязного мокрого поля. И если бы я всё же могла что-то забыть, то забыла бы все ссоры и разногласия, обидные слова, что они наговорили друг другу и унижения, через которые нам всем пришлось пройти из-за того, что каждый стремился доказать своё превосходство. Но забыть не получалось. Первым шагом к выздоровлению стал слипшийся передний карман джинсов, в которых, по моему мнению, я была в те дни. После стирки я их не надевала, лишь проверила карманы в надежде обнаружить хоть какую-нибудь зацепку. Но там даже бумажных платков не оказалось, их я выкинула, когда собственноручно отправила вещи в стиральную машинку. Однако теперь, вывернув правый карман, я обнаружила в нем остатки растаявшего шоколада с кусочками зеленовато-голубой глазури. Те самые две эмэндемки, которые Артём разделил между нами. Для мамы и Ольги Леонидовны они, конечно же, не могли стать веским аргументом в мою пользу, но для меня самой это была очень важная находка. А через пару дней в школе ко мне вдруг подошли две девчонки из параллельного класса, те, которые вечно ходили в лосинах. Я думала, они понятия не имеют, как меня зовут, но одна вдруг подскочила, будто мы с ней тысячу лет знакомы и, глупо хлопая ресницами защебетала: — Вита, привет. А давай ты пригласишь своих друзей в субботу в караоке? Мы там планируем небольшой батл. Они клёвые, пусть тоже поучаствуют. Вероятно, вид у меня был сильно приторможенный, потому что она, не дождавшись ответа, пожала плечами и ушла. Я же застыла, как истукан в коридоре, не слышав звонка на урок и боясь проснуться. Могла бы и весь урок так простоять, если бы проходившая мимо географичка, решив, что у меня опять закружилась голова, любезно не проводила до класса. Голова у меня действительно всё ещё кружилась, но теперь уже совсем иначе. Мир вокруг вновь начал обретать свою статичность и резкость, как бывает, когда только спустился с карусели, и всё кругом ещё плывет перед глазами, но ты уже твёрдо стоишь на земле и знаешь, что оно вот-вот остановится. Ольга Леонидовна старалась мне помочь, но, как и любой другой человек, она могла ошибаться. Когда всё время вынужден пребывать в чужих фантазиях, волей-неволей засомневаешься в самых очевидных вещах и уж точно перестанешь верить словам. Меня подмывало тут же привести её к этим девочкам и попросить их рассказать всё, что они видели и знают, но поступи я так, слухи об этом немедленно поползут по всей школе. Поэтому имело смысл потерпеть и собрать как можно больше доказательств, чтобы на этот раз родители точно поверили. И всё же от одной только мысли, что Артём существует, на душе значительно потеплело. В тот день мы с Элей наломали за школой сирени, и стоило внести её в дом, как она заполнила своим ароматом всю квартиру. Я поставила букет в вазу, включила музыку и, пританцовывая, застряла перед зеркалом. В кои-то веки я себе нравилась. Но длилось это недолго, потому что раздался звонок в дверь. Побежала открывать — мама. Чмокнула её в щёку, взяла пакеты с продуктами и потащила на кухню. — Сейчас в метро Лизину маму встретила, — начала она в коридоре, стаскивая обувь, и продолжила уже из ванной. — Помнишь Лизу? Говорит, она в Интернете с каким-то парнем познакомилась из Питера, и собирается летом к нему ехать. Представляешь? — Ну и что, — откликнулась я, разбирая сумки. — Сейчас многие так знакомятся. — Как "ну и что"? — мама вошла на кухню, заглянула под крышку сковородки с макаронами и зажгла под ней огонь. — Ты меня удивляешь. Так спокойно говоришь об этом? Он же может оказаться кем угодно. Террористом, педофилом или маньяком. — Может, она его по Скайпу видела или ещё как-то… — Нет, мне всё равно не нравится, как спокойно ты это говоришь. Ты бы тоже могла взять и сбежать от родителей в другой город, чёрте к кому? — Нет, конечно, — заверила я. — И потом, Лиза совсем ребенок, — она была явно возбуждена тем разговором. — Какие парни могут быть? А ведь была такая приличная девочка. Макароны громко затрещали. — Ей шестнадцать, — сказала я. — Как и мне. — Вот именно. Ужас просто, — мама разложила макароны на две тарелки, достала из сумки свой планшет и устроилась за столом. — Как же хорошо, что ты у меня не такая. — Не какая? — рассмеялась я. — Не бестолковая, — она поманила пальцем и, когда я подошла, обняв, прижалась головой к моему животу. — Хоть и выдумщица. Я села рядом, придвинула свою тарелку и принялась поливать макароны кетчупом, а подняв глаза, вдруг заметила, что мамино лицо очень напряжено: она уже что-то читала на планшете и расстроенно качала головой. — Ты чего? — удивилась я. — Да вот, пожалуйста, сплошные ужасы кругом, — повернула ко мне экран планшета. Заголовок в статье гласил: «Коломенский псих по-прежнему на свободе», а подзаголовок: «С момента побега на его счету уже три жертвы». Мама вечно любила начитаться чего-то подобного, а потом переживать весь вечер. Я машинально кивнула и вернулась к тарелке. Но в ту же секунду в голове словно зажглась красная лампочка: — Дай-ка сюда, — выхватила у неё из рук планшет и, долго вглядывалась в фотографии, затем, не узнавая свой голос прошептала: — Это Вика. Помнишь? Вика. Та самая. Моя Вика! Быстро пробежала по тексту: «Тело 19-летней Виктории Ветровой было найдено в прибрежной лесополосе». Дальше читать не могла, глаза заволокло влажной пеленой. — Мамочка, — прошептала я. — Вику убили. Вот, почему она к телефону не подходит. — Глупости, — мама забрала планшет и встала. — Ты меня всё больше и больше пугаешь своими фантазиями. — Какая же это фантазия? — у меня не было сил спорить, но она не могла отвергать очевидное. — Я вернулась двадцать шестого апреля, вы прилетели двадцать седьмого, а эта новость вчерашняя, от пятнадцатого мая. Как ты это объяснишь? — Значит, тебе просто показалось, и эта девочка похожа на ту, которую ты себе представила. Я еле сдерживалась. — Мам, честно, просто представь, что я тебе сейчас скажу забыть всех твоих знакомых, точно их не было! Если бы тебе вдруг велели, ты бы смогла забыть меня? — Как ты можешь такое сравнивать? Ты моя дочь, а это какие-то непонятные девочки и мальчики. Сомнительного вида и воспитания, которых ты знаешь всего-то пару месяцев, и с которыми у тебя не может быть ничего общего, — она помахала из стороны в сторону пальцем. — Ни-че-го! — Так. Стоп! Мам? Ты признаешь, что всё, что я говорила тебе — правда? — Я лишь допускаю… Теоретически. Если бы такое было. — Пожалуйста, просто объясни, почему ты всё отрицаешь? Отчего не хочешь мне поверить? Неужели слова Ольги Леонидовны для тебя важнее? Я всегда думала, что ты за меня! — Я всегда, Вита, за тебя. Как ты можешь сомневаться? Я всё сделаю ради твоего благополучия и безопасности… — На Викином месте могла быть я. Представляешь? Мы так долго соревновались за эту лодку. И вот чем всё обернулось, — я схватилась за голову. — Когда они все говорили разные глупости про реку, я ни капли не верила, но теперь… Это так страшно, мама. Бедная, бедная Вика! Во мне вдруг вспыхнуло необъяснимое чувство вины, словно это я заставила её плыть. — У неё было столько планов на жизнь. Она была такая… Такая живая. Такая красивая, — с каждым словом, моё дыхание становилось всё более прерывистое. — А ведь она говорила, что боится маньяков. Будто знала… Как она могла знать? — Вита, я сейчас позвоню Ольге Леонидовне, она приедет, и ты с ней поделишься своими переживаниями, — мама озабоченно полезла в сумку за телефоном. — Нет! Не нужно, — отчего-то закричала я, вскакивая. — Я не хочу её видеть, она вынимает из меня душу и внушает, что я ничего не чувствую. А я чувствую! Говорит, что я не могу ни о ком скучать и любить не могу. Но я люблю и скучаю. И раз Вика есть, то есть и Артём. Понимаешь? Значит, всё по-настоящему. И я должна найти его! — Во-первых, прекрати кричать, ты не на базаре, а во-вторых, — она сделала многозначительную паузу, её лицо сильно раскраснелось. — Мне просто дико, что ты опускаешься до такого. — Какого такого? — голос срывался. — Какого? — Это же нужно было докатиться до такого унижения. Я как услышала, чуть со стыда не провалилась, Вита. Мы тебя так не воспитывали. Я понимаю, что ты ещё ребенок, но у всего есть границы. Как ты могла раздеться? И это счастье, что у мальчика, в отличии от тебя, хватило мозгов и совести. — Мама! — воздуха катастрофически не хватало. — Я тебе доверила самое личное. А ты! Ты внушала мне, что это всё неправда. Видела, как я мучаюсь, как дико скучаю, заставила поверить в собственную ненормальность. Ты же всегда меня понимала. Мама? — А как я ещё должна была поступить, если ты себя совсем не уважаешь? — Да потому что я всю жизнь жирная, больная и чокнутая, как мне себя уважать? И благодаря тебе стала ещё хуже. — Послушай, — она немного смягчилась. — Любовь — это хорошо и прекрасно. Особенно, когда два человека одинаково нравятся друг другу, но этот мальчик легкомысленный, избалованный повеса, у которого напрочь отсутствуют чувства ответственности и привязанности. — Это неправда. Он хочет таким казаться, но он не такой! Ему просто очень нужно, чтобы его тоже кто-то по-настоящему любил. Не из-за красоты или денег, а просто его самого. Как, например, ты меня любишь, просто потому что я есть. — Ты, Вита, моя дочь, и это совершенно разные вещи. К тому же, не забывай, что он твою любовь не принял, отверг, а ты всё равно цепляешься за какие-то иллюзии и собственные фантазии. — Мама, но ты же умная, неужели ты не поняла, почему он так поступил? Потому что он тоже ко мне что-то почувствовал. Я это точно знаю. Он же рассказывал про медвежат, которых прогоняли электрошокером… — Сейчас же прекрати истерику! — со слезами в голосе рявкнула мама. — И перестань тешить себя надеждами. — Мне просто нужно встретиться и поговорить с ним. В чем проблема? — Он не будет с тобой разговаривать и встречаться тоже. Он вообще видеть тебя не хочет. — С чего ты взяла? — Он сам сказал. В ту секунду мне показалось, что подо мной разверзлась пропасть: — Как? Ты с ним разговаривала? Когда? — Сразу же, как только узнала обо всём. Неужели ты думаешь, что я буду спокойно наблюдать, как кто-то будет «убивать» мою единственную дочь? — Но он это просто так сказал. Образно. Это значило, что он винит себя за смерть родителей и то, что случилось с Максом. И что не хочет причинить мне вред. — Я, в отличие от тебя, взрослый человек и прекрасно знаю, что это значит. И меня не устраивает подобное положение вещей ни в прямом смысле, ни в метафорическом! Папу, кстати, тоже. — Как ты могла пойти к нему, не предупредив меня, и уверять потом, что я всё придумала? Я так волновалась, что у тебя случится разрыв сердца, если я не вернусь … А ты! Ты разорвала моё сердце собственными руками и делаешь вид, что это правильно. Я ушла из дома в домашней одежде и до самой ночи сидела на качелях в чужом дворе, пытаясь справиться с безмерным, катастрофическим отчаянием. Всё, во что я всегда так верила и считала непоколебимым, рухнуло в один миг, похоронив меня под своими обломками. Глубокое потрясение от маминого предательства заглушило и Викину смерть, и чувства к Артёму. Там, на качелях, я оставила своё детство, а с родителями попросту перестала разговаривать. Они кричали на меня, ругались, грозились лишить чего-то, просили прощения, пытались мириться, сулили какие-то подарки, но мне было всё равно. Просто безразлично. Возможно раньше, до их отъезда, я бы не смогла пережить такую ссору, но, привыкнув быть одна, совершенно спокойно погрузилась в созерцательное молчание. В моём внутреннем мире наступили темнота и хаос. Я купила себе очень короткую расклешенную клетчатую юбку и длинные вызывающие чёрные гольфы. Проколола нос и стала красить глаза, как Вика, чем неслабо шокировала окружающих. И на расспросы Ирины Анатольевны, почему так выгляжу, ответила, что перед ней отчитываться не обязана, и мне совершенно безразлично, что по этому поводу думают другие. Она обиженно отстала, а потом наступили каникулы. Ольга Леонидовна заявила маме, что у меня случился подростковый бунт, а я высказала ей всё, что думаю о её лицемерной и подлой деятельности. После чего между нами всеми выросла огромная, глухая стена отчуждения. Нечто похожее произошло и с остальным. Я была сама по себе, мир сам по себе, и, хотя раньше я тоже частенько уходила в себя, теперь я не хотела под него подстраиваться, и мне не нужно было, чтобы он мне верил, считал хорошей или хотя бы нормальной. Мои фантазии, чувства, эмоции никуда не делись, но больше я никому не могла позволить прикасаться к ним. Зато у меня появилась маска. Пока всего одна, но в ней я не боялась ничего. Меня никто не мог обидеть. Когда я становилась Викой, никому не пришло бы в голову назвать меня жирной или странной. Главное было — держаться так, будто Вселенная создана ради тебя одной. Людей это впечатляло. Они сами начинали вести себя так, словно оправдываются за то, что не такие достойные. Забавно и грустно. Отличная, но очень тяжелая маска, потому что Вита под ней постоянно чувствовала себя усталой и одинокой. Прошло две недели каникул. Я сидела в Москве, валяясь по полдня в постели и бестолково шатаясь по улицам в поисках вдохновения для своих рассказов. Но его больше не было. Ничего не придумывалось и ничего не хотелось. Книгам тоже не было места. Стоило только раскрыть, как между строк начинали всплывать тревожные образы. Безрадостное, пустое отупение. Душный, загазованный город, пропахший горячим асфальтом, бензином и бургерами. Безликое, затянутое белесой дымкой марева небо и летающие, гадящие на головы прохожим с провисающих проводов крысы. Все возможные реальности слились в одну, самую что ни на есть реальную. Ветер стих, время тянулось медленно, и если я и продолжала тонуть, то уже с полной и покорной обреченностью, зная, что это теперь навсегда. Потому что есть вещи, с которыми нужно привыкнуть жить. Но однажды, проходя мимо парикмахерского салона, в распахнутых дверях которого виднелась стойка страдающего от жары администратора и большой подвесной экран телевизора, я остановилась. Шла какая-то студийная передача, где ведущий разговаривал с приглашенными гостями. Дома у нас телевизора не было, и мы такое никогда не смотрели, но я, продолжая всматриваться в экран, сама не заметила, как вошла внутрь салона. Это был он там, среди гостей, сидящих по три человека с каждой стороны от ведущего. На нем был тёмно-синий пиджак, белая рубашка и брюки. От шарика пирсинга осталась едва заметная точка, на месте тоннелей —крохотные дырочки, одна лишь рваная стрижка оставалась по-прежнему вызывающей. В остальном Артём выглядел до отвращения прилично. Он сидел, широко расставив ноги и облокотившись локтями о колени, руки сцеплены в замок, половина лица занавешена чёлкой. По телевизору он казался младше, чем я привыкла видеть. Однако помимо одежды что-то изменилось в выражении его лица и глаз. Они стали какими-то пустыми и потухшими. Обычный смазливый парнишка, каких на экранах сотни. Куда подевалось сияние и небо в глазах? Ему задали вопрос, и он, так знакомо приподняв брови и насмешливо косясь на ведущего, что-то ответил. Все заулыбались и захлопали. — Можно звук включить? — попросила я играющую в компьютер администраторшу. — Ой, а я не знаю, где пульт у нас, — рассеянно проговорила она. — Сейчас поищу. Встала со своего места и, переваливаясь, как утка, на затёкших ногах, направилась в зал. — Девочки, никто пульт от телека не видел? В кадре появилась девушка. Потом какая-то женщина, которая спорила с этой девушкой, затем снова спросили что-то Артёма. Он безразлично пожал плечами и кивнул. Администраторша не возвращалась. Я взяла у стены стул, влезла на него и оказалась с Артёмом лицом у лицу. Его гипноз действовал на меня даже через экран. Его слов я слышать не могла, но, казалось, он говорит: «Эх ты, Витя, сочиняла, что когда по-настоящему любишь, можно хоть до солнца дойти, хоть время повернуть, а сама попросту слилась». Я потянулась, пытаясь отыскать на экранной панели кнопку со звуком. «Теперь ты понимаешь, почему меня так разозлила твоя сказка? Почему я сказал, что такого не бывает? Глупо тешить себя иллюзиями,» — продолжал беззвучно говорить он. «Но ты сам не захотел меня видеть», — мысленно ответила я. «И ты поверила? Так легко? Я очень разочарован в тебе. Мне так хотелось считать, что ты права, и что, быть может, в этом и есть смысл. Но его нет, точно так же, как и нет ни счастья, ни успокоения, точно также, как невозможно повернуть время. И твоё равнодушное бездействие лучшее доказательство этому». Артём глубоко вздохнул и выпрямился, откинувшись на спинку дивана. «Это не так!». Я приподнялась на мыски. Кнопки, которые нащупывали пальцы попадались не те: яркость, контраст, цвет. Потянулась чуть выше, и внезапно его реальный голос раздался на полную громкость: — Я уже сказал. Мой отец любил маму,  и никаких других женщин у него просто не могло быть. — У попа была собака, он её любил, — иронично скривился ведущий. — Она съела кусок мяса, он её убил. Артём едва заметно закусил губу, кивнул и отвернулся в сторону. На его лице читались негодование и злость, но он стерпел и промолчал. — Девушка, что вы делаете? — возмущенно воскликнула администраторша. — Слезайте сейчас же. От неожиданности я вздрогнула и потеряла равновесие. Стул под ногами покачнулся, я схватилась за боковину экрана, тот накренился и в следующую же секунду, сорвавшись с крепления, вместе со мной со страшным грохотом рухнул вниз. Администраторша истерически завизжала. Ударившись о стойку, я свалилась на пол. Экран одним своим углом больно зацепил руку, но основная его часть упала на место администраторши. На её стол и компьютер. Услышав шум из зала, вылетели парикмахерши, и я, молниеносно вскочив, бросилась на улицу. Летела как угорелая, немилосердно распихивая прохожих и не чувствуя под собой ног. Мелькали дома, машины, витрины кафе и магазинов, поднимались столбы пыли. Адреналин бился в висках. В груди пылал жар, в голове проносился ветер. Тот самый ветер, дыхание которого я так давно не чувствовала. За мной уже давно никто не гнался, быть может и вообще не гнался, но я бежала до своего двора в каком-то спасительном забвении. Всё хорошо, всё проходит, утекает, уплывает, стирается. Всё движется и всё меняется: чем быстрее движется, тем быстрее меняется. Жизнь не стоит на месте. И даже если разлюбить не выходит, если болит, нужно просто бежать до тех пор, пока оно само не развеется, как дым от ночного костра, как утренний туман над рябой гладью реки, как детские иллюзии, как глупый беспомощный возраст, как весна, которой не успеваешь насладиться. Просто бежать и ни о чем не думать. Влетела во двор, свернула к подъезду и пребывая всё ещё в своём неосознанном порыве, столкнулась с выходящим из подъезда человеком. Получилось неловко. Врезалась ему прямо в живот. Подняла голову и оторопела. — Куда бежим? Лучистые морщинки возле улыбающихся глаз, бледные крапинки проступивших веснушек, золотистые пряди чёлки. — Макс! Ты жив! — обхватила его и стиснула изо всех сил. Он тоже обнял. — Ты жив! — слёзы хлынули сами собой, словно всё это время я берегла их именно для этого момента. — Ты жив. Господи, ты жив. Ты жив. У меня, наверное, случилось какое-то замыкание, потому что я никак не могла перестать повторять одно и тоже. А он ничего не отвечал, просто стоял и, положив руку мне на макушку, ждал, пока не перестану рыдать ему в плечо. Потом вдруг озабоченно спросил: — Что с тобой? Я проследила за его взглядом и увидела в том месте, где меня задел телевизор, рассечение. Боли я не чувствовала, но кровь сочилась. — Это на меня телевизор упал. Дома перебинтую. Макс подтолкнул меня к лавочке, усадил, осмотрел локоть и, послюнявив палец, стёр кровоподтёки: — Короче, мы вернулись. — Вдвоём? — Само собой. Должен же был кто-то спасти его оттуда. Думал, это сделаешь ты, но ты слилась. — Но я… Я… Мама смотрела на нас из окна кухни. — Он сам не хотел меня видеть. — Ты что, его не знаешь? Тёма может нести любую чушь, — Макс сел рядом. — Не обижайся, но у меня на твоё имя скоро аллергия начнется. Спроси сама его об этом и всё узнаешь. Он на эту тему часами может разговаривать. Особенно по вечерам, когда дико спать хочется. — Но он прогнал меня и уехал… — Исправиться, видите ли, решил, — Макс осуждающе закатил глаза и покачал головой. — Играть снова взялся. Костровы обрадовались, уже придумали, как продвигать и продавать его будут. На телевидение отвезли. Мама погрозила из окна пальцем. — А он после этого психанул и заперся в доме на три дня. Не спал, не ел, слушал отцовские записи, играл на виолончели и смотрел в телескоп. Говорил, что музыку из космоса слышит. А на четвертый опять притащил каких-то левых, непонятных людей, которые жили у нас в доме, не просыхая почти неделю, пока Полина полицию не вызвала. Знаешь, до того, как мы уехали отсюда, какое-то время он был нормальным человеком. Никаких загонов и дурацких выходок. Не знаю, как, но ты на него хорошо действуешь. С тобой он успокаивается и становится самим собой. Мама показала кулак. — Это он тебе сам сказал? — Конечно, нет. Сам он сказал, что человек с таким прошлым, как у него, не имеет права лезть к нормальным людям. А я ответил, что прошлого не существует. Существуют только настоящие мысли о прошлом. Мои мысли. Твои мысли. Чьи-то ещё. Его мать постоянно говорила ему: если бы я знала, что из тебя вырастет такое дерьмо, не стала бы рожать. Но всё случается и изменить этого нельзя. Не пытайся они создать нового Моцарта, не получили бы Дэдпула. Изменить можно только знаешь, что? Изменить можно будущее. Каждый следующий свой шаг, каждый поступок, каждое слово. Тёма не может сделать так, чтобы там, где-то глубоко в прошлом, родители полюбили его. Даже если найдет тысячу оправданий для них. Он не исправит обиженного пятнадцатилетнего себя, который бросал вызов всему миру только для того, чтобы на него обратили внимание. Точно так же, как бы быстро я не бегал, я не смогу добежать до мамы, решившей закрыть его собой. И сколько бы я не думал о том, что окажись я сейчас в тот момент, в том месте, я бы смог, успел оттолкнуть его отца, — это бессмысленно. Потому что тогда я был нерешительный, растерянный и медленный. Вот и всё. Поэтому и думать об этом глупо. Важно другое. Важно то, что происходит в данный момент. То, как ты поступишь сегодня и сейчас. — А он? — А он сказал, что у тебя такая семья, о которой он мог только мечтать, и никогда не простит себе, если испортит ещё и это, — Макс улыбнулся, заметив мою маму. — И всё же вернуться согласился. — Можно, я к нему зайду? — Нужно. Хотя не факт, что откроет. Я приду часа через два, и если сейчас не откроет, заходи ко мне. Посмотрим, что делать будет. Макс довольно усмехнулся, и я, чмокнув его в щёку, побежала в подъезд, но только вошла, как услышала звук открывшейся двери. Мама уже выглянула на площадку и, заметив, что я, миновав наш этаж, стала подниматься выше, строго сказала: — Сейчас же иди домой. Но я ускорилась, добежала до квартиры Артёма и принялась трезвонить в звонок. Послышалось слабое, смешное тявканье. Мама выскочила на лестничную клетку: — Вита, ты совершаешь огромную ошибку. Вернись немедленно, или мне придется загнать тебя силой. Я забарабанила в дверь. — Артём, это я. Умоляю, открой. — Вита! Я тебя ещё никогда не наказывала, но сделаю это. — Мама начала подниматься. — Будешь сидеть взаперти всё оставшееся лето. Я невольно прижалась к стене, и тут дверь приоткрылась. Он быстро схватил меня и втянул в квартиру. Щёлкнул замок. В квартире царил полумрак, и едва я различила тёмный силуэт в растянутой майке и бандажом на плече, как Артём молча прижал меня спиной к двери и поцеловал. Это был такой поцелуй, в котором всё можно было понять без слов: и что я ему небезразлична, и что он тоже сильно скучал, и что ему грустно, и много чего ещё, о чем я не успела подумать. Под ногами, щекотно царапая острыми коготками голые коленки, скакал чуть подросший щенок. Ладонь кололи коротко стриженные на затылке волосы. Моя спина содрогнулась под мощным ударом в дверь. — А ну быстро открыли, — потребовала мама. — Я вам сейчас устрою! Обычно она не одобряла скандалов в общественных местах и при людях никогда не выходила из себя, но это был подъезд, а такой злой я её видела в первый раз. — Считаю до трёх, Вита! Если ты сейчас же не выйдешь, я вызову полицию. — А вдруг правда вызовет? — прошептала я. — Теперь уже без разницы. Я всё равно сорвался, — он снова потянулся, чтобы поцеловать, но я увернулась. — Почему ты сказал, что не хочешь меня видеть? — Потому что иначе не смог бы сдержать слово, которое дал твоей маме. — Какое ещё слово? — Не морочить тебе голову. — Они убедили меня, что тебя не существует. — И ты поверила? — заглянул в лицо. — Рядом не было никого, кто доказал бы обратное. — Это же я! Я. Вита? Как меня может не быть? — порывисто схватил за руку и положил себе на грудь. — Чувствуешь? Сердце под майкой стучало так, словно там бились голуби. — Ты назвал меня Витой? Наш разговор был похож на шелест ветра в лесной чаще. Едва слышный шепот. Щекочущее шею дыхание. Тихие, тонущее в маминых криках, слова. — Как тебе не стыдно? Я с тобой всю жизнь нянчилась, всё тебе, что только захочешь. — Если я сейчас упаду в обморок, не отдавай меня ей, — крепко обхватив за шею, я сама поцеловала его, но в обморок не упала. — Мне всё равно, по игре это или нет. У меня теперь есть маска, и мне ничего не стыдно. — Нет, нет. Тебе не нужна маска, — провел двумя ладонями по моему лицу, судорожно стиснул плечи. — Только не тебе. Будь собой. Умоляю. Обещай, что будешь собой? Вдохнул запах волос и прижался щекой. — Я так привязался к тебе, Витя. Ты себе не представляешь. Всё время вспоминал, как ты на меня смотрела. Будто видишь во мне что-то по-настоящему хорошее, человеческое. Доверяешь, веришь в меня. Я так хотел достать тебе ту чёртову лодку. Чтобы оправдать этот взгляд, чтобы заслужить его. Я собиралась ответить, что смотрю не из-за того, что жду чего-то, а потому что не могу насмотреться, но он торопился сказать и поспешно, задыхаясь, зашептал в ухо. — Прости, что бросил. Я не должен был. Я же знаю, что случается с теми, кто идет с завязанными глазами посреди дороги. — Вита, девочка, я тебя прошу, умоляю, вернись, пожалуйста, домой. Давай поговорим, как взрослые люди. А после, если захочешь, отправляйся на все четыре стороны, — мамин голос задрожал. — Вся моя жизнь была для тебя. С самого твоего рождения мне ничего больше не нужно, лишь бы только с тобой было всё в порядке. Ну как же ты не понимаешь? Ты очень несправедлива… — Это кровь? — Артём с недоумением смотрел на мою перепачканную от локтя до плеча руку, светлую блузку и свою майку. — Царапина, — я прикрыла её рукой. — Ерунда. Он чуть присел, подхватил меня обеими руками под коленки, поднял, посадил себе на пояс, как носят на животе матери подросших детей, и понёс в ванную. Свет зажигать не стал, сел на бортик ванной, так, что мои ноги оказались внутри неё и включил воду. Шумная струя хлынула в раковину. Он намочил ладонь и стал вытирать подтеки, после чего сдернул полотенце с батареи и промокнул её. Я вздрогнула. — Больно? — отвлекся он от своего занятия. — Немного. — Хочешь, я возьму твою боль на себя? От знакомой иронии на душе потеплело. — Тебе своей достаточно. — Со мной давно всё ясно, а ты ребенок. У детей не должно ничего болеть, — он поцеловал царапину. — У тебя не должно болеть. — Вита! — мама снова барабанила в дверь. — Думаешь, ты выросла? Ты не выросла. Тебе ещё школу закончить нужно. — Похоже, не я один так считаю. Ладонь его левой руки переместилась на мою шею, в вырез блузки и спустилась вниз, а мои пальцы побежали ощупывать кожу плечах, руках, груди, словно пытаясь убедиться в том, что он настоящий. — Вита, — удары замерли. — Ты же знаешь, что у меня сердце и давление. Неужели ты хочешь, чтобы я прям здесь умерла? Мне вдруг представилось, что её руки, точно щупальца проникают через дверь квартиры, опутывают и утаскивают в своё логово. Я прижалась к Артёму ещё сильнее. — Ты меня спасешь от неё? — Она тебя любит. — Она меня предала и обманула. И папа тоже. Я с ними больше не разговариваю. И никогда не прощу. Неожиданно Артем выключил воду. — У тебя не должно ничего болеть, — встал и опустил меня на пол. — Достань из холодильника торт. Он стремительно вышел. Послышался лёгкий топот лапок. Щенок помчался за ним в комнату. Торт был песочный с шоколадным кремом и орехами. Солнце садилось, и на стенах играли тени. В коридоре вспыхнул свет. Артём переоделся в чистую футболку и джинсы. В руке у него была виолончель. — Ты в курсе, что любовь — это жажда обладания и самоутверждения? Так вот, я твёрдо намерен обладать и самоутверждаться. Но только не за чужой счёт, — он отпер замок. — Идем. Начнем с самоутверждения. Мама всё ещё была там. Стояла, облокотившись обеими руками о стену и положив на них голову. Вид у неё был потерянный и несчастный. — Здравствуйте, — сказал Артём. — У вас есть кофе? — А, что такое? — удивленно хлопая глазами, вскинулась она. Он взял меня за руку. — Мы решили продолжить беседу о творчестве Шнитке у вас дома. Это возможно? Мама недоуменно замерла. — Как вы относитесь к Шнитке? — доброжелательно поинтересовался Артём. Щенок выскочил на площадку, кинулся маме в ноги и начал облизывать ей ладони. Она невольно подхватила его на руки, ответила «У нас есть кофе» и неожиданно расплакалась.