карандашные наброски

Дамиано не решается выйти из комнаты. Меряет её шагами, зарываясь пальцами в волосах, пощипывая губы, заламывая пальцы. Он раздевался десятки, сотни раз перед друзьями, перед фотографами, перед толпой, и никогда не раздумывал. Но это совсем другое. Он останавливается возле окна, прижимается лбом к холодному стеклу и прикрывает глаза. Нужно успокоиться. Всенепременно. Очень хочется покурить, но руки дрожат так сильно, что даже вытащить сигарету из пачки и поджечь кажется непосильной задачей. Но он справляется. Распахивает створку окна и, жадно затянувшись, выдыхает дым в сгущающиеся сумерки. Ткань халата сползает с плеча, но поправлять он её не торопится. Пусть, всё равно скоро снимать. Этан сидит на краю кровати, прилежно сложив руки на сомкнутых коленях, и ждёт. Возле него планшет и пачка листов, остро заточенный карандаш и ластик. Он переводит взгляд на всё это добро и вздыхает. Прошёл уже час от назначенного времени. Наверное, Дамиано передумал. Что ж, он его не винит. Он свалил на него своё дурацкое признание, даже не задумываясь, а нужно ли оно самому Давиду. Хоть тот и поцеловал, и разрешил целовать, когда Этану вздумается, сомнения оставались. На одних поцелуях далеко не уедешь, но сейчас ему достаточно и их. Он не торопит и в принципе большего не ждёт. Хотя честным всё же нужно быть — Дамиано его заводит. И очень сильно. Торкио вздыхает ещё раз, прежде чем встать. Он собирает принадлежности, намереваясь убрать их на место, и даже подумывает больше их оттуда не доставать, как дверь отворяется и в комнату, освещенную лишь светом бра, проскальзывает Дамиано. Этан не видит, скорее чувствует, что в спальне больше не один, и поворачивается, как раз вовремя, чтобы заметить, как Давид нервно возвращает сползшую вновь ткань на оголившееся плечо. Он замирает возле двери, сдерживая желание выйти за неё обратно в коридор и убраться к себе. Этан замирает тоже, так и не дойдя до стола. Сильнее сжимает в руках художественные принадлежности и как-то заторможенно моргает. — Прости, что заставил ждать, — наконец говорит Дамиано, но глубже не проходит, будто сомневается, что ему позволено. — Всё в порядке. Проходи, — внутри Этан страшно рад, что Давид всё же пришёл, но с виду по нему об этом никак не скажешь. Он спокоен и невозмутим, будто не собирается рисовать парня, по которому сходит с ума, обнажённым. Дамиано дал ему разрешение, но Торкио использовал его осторожно. Ему хотелось целовать его всегда и везде, зажимать в укромном уголке после концерта, или в самолёте, когда тот сонно опускает голову на его плечо, или в тачке на пути в отель. Или в самом отеле. Целовать до боли в губах, до нехватки кислорода, до онемения языка. Иногда, Этан позволял себе думать, что однажды Дамиано разрешит поцеловать не только губы. И тогда он бы показал ему всё, что копилось долгое время. Всю свою любовь и нежность, накопленные в его большом добром сердце. Но он не торопился. Дамиано изъявил желание довольно не скоро. Вошёл в его комнату, когда Этан собирал чемодан, и тихонько замер возле двери, прижавшись к ней спиной. Торкио заметил его не сразу, прошло немногим меньше минуты, когда он, скорее прочувствовав чужое присутствие, обернулся. — Дамиано, что-то случилось? — Я готов. — выпалил он коротко и уверено. — Готов к чему? — не то чтобы Этан забыл о предложении Дамиано попозировать, просто в голове у него была куча вариантов того, к чему они оба могли быть готовы спустя несколько месяцев поцелуев и весьма фривольных объятий. — Чтобы ты нарисовал меня. — Хорошо. Когда ты хочешь? — Завтра! Я приду к тебе в десять. Вик и Томас собираются в клуб, мы будем одни, — хоть убей, Этан так и не смог взять в толк, почему для того, что они собираются делать, необходимо остаться наедине. Но думать об этом себе не позволял, а то неизвестно, к каким выводам он придёт и что навыдумывает. Дамиано несмело проходит вглубь комнаты, стискивая пальцами узел кушака. Он нервничает, и это очевидно для них обоих, но Этан решает вовсе не акцентировать на этом внимания, ведь самого его нехило потряхивает. — Куда мне встать или сесть, или… лечь? — замерев возле изножья кровати, уточняет Дамиано. Его никогда никто не рисовал. С фотографиями всё проще — щелчок и смена позы, ещё щелчок — ещё поза. Теперь ему предстоит замереть в выбранной на час, а то и два. Между ними какая-то странная неловкость, будто не знакомы они несколько лет кряду. Будто Этан ему и вовсе чужой. Он так не волновался даже на той голой фотосессии, хотя некая нервозность всё же присутствовала. Но то работа, чувства там отключались по щелчку, а здесь и сейчас в интимном полумраке Давид будто чувствует, что должно что-то произойти. И не знает, хочет он того или нет. Единственное, что он знает наверняка, что Этан не сделает того, чего Дамиано не захочет. — К окну, — Торкио кивает в сторону окна. Дамиано согласно кивает, скорее сам себе, и отходит в указанном направлении. Возле он снова замирает, решая, стоит ли ему сразу раздеться или подождать, пока его об этом попросят. Этан занимается поиском положения для себя, наконец, найдя идеальное, усаживается, кладёт на колени планшет с подготовленным листом и берёт в руку карандаш. Дамиано одним махом решительно развязывает пояс и скидывает с себя одежду. Подняв глаза, Этан несдержанно охает. В мягком тёплом свете бра кожа Дамиано кажется золотистой, рельефы тела выгодно подсвечиваются, становясь отчётливее. Этан заворожено изучает знакомое уже тело, будто видит впервые. Он рисовал его части множество раз. По памяти или фото, но вот так — ни разу. Он облизывает пересохшие губы и опускает глаза на пока ещё чистый лист. Думает. Встаёт. Осматривается. Натыкается взглядом на пуфик возле шкафа и, отложив планшет, направляется к нему. Дамиано без указаний водружает на него ноги, когда Этан ставит его рядом. Торкио изо всех сил старается не смотреть на Дамиано, но даже без этого ощущает густой румянец на своих щеках, мысленно благодаря тусклость освещения за то, что этот факт удачно скрывается от его модели. — Могу я закурить? — спрашивает Дамиано, вдруг подумав, что это будет смотреться очень эстетично. Ему не раз говорили, что он красиво курит, так почему бы не запечатлеть это на бумаге. Видимо, Этан считает также, ведь охотно соглашается. Всё сложилось. И Дамиано, задумчиво глядящий в простиравшуюся за окном даль, его красивый профиль, мягкие локоны, упавшие на лицо в каком-то причудливом порядке, что придаёт его образу ещё больше загадочности. Его рука, изящно подносящая сигарету к губам. И весь он, будто вылепленный искусной рукой мастера. Дамиано скашивает глаза на Этана. Тот не менее красив в своей агонии со сведёнными к переносице бровями, закушенной губой, с увитыми венами напряженными предплечьями. В очередной раз, когда Торкио вскидывает на Давида глаза, они встречаются взглядами. Этан быстро отводит свой, но Дамиано нет. Он всё видит. И румянец на щеках друга, и дрожь в пальцах. И высоко вздымающуюся от сбитого дыхания грудь. Видит и дёргающийся при каждом сглатывании кадык. Торкио нервничает не меньше его самого. Давид усмехается. — Не улыбайся, пожалуйста, — просит его Этан. И Дамиано тут же напускает на себя прежнюю таинственность. Дамиано выкуривает по меньшей мере пять сигарет, пока наконец Этан не оповещает, что закончил. Давид, зажав очередную раскуренную сигарету в зубах, тянется, разминая затёкшие мышцы. Соскакивает с подоконника и как был, нагишом, подходит к Торкио. Сев рядом на край кровати, взглянул на свой портрет. Он долго молчит, доводя этим Этана до паники. Хоть тот и кажется невозмутимым, но внутри его разрывает. Наконец Дамиано вскидывает на него взгляд, но вместо слов, целует, умостив свободную руку Торкио на загривок. — Никто бы не сделал это лучше. Я ревную, он, — Дамиано кивает на портрет. — выглядит лучше, чем оригинал. — Глупости, Дамиа! Ни одно фото, ни один портрет, какими бы искусными они ни были, не передадут твоей красоты в полной мере, — Этан берёт его руку с дымящейся сигаретой и подносит к своему лицу. Затягивается, глядя Дамиано прямо в глаза. — Жаль, что я не умею рисовать, Этан, потому что, если кто и красив среди нас по-настоящему, и снаружи, и внутри, то это ты. — Дамиано, — но договорить ему не дают. Касаются губ подушечками пальцев, прекращая поток слов. Этан целует их и улыбается. — Нужно добавить теней. Я приду завтра снова, чтобы ты закончил его. Хорошо? — Хорошо. Дамиано поднимается, тушит сигарету в стоящей на подоконнике пепельнице, поднимает с пола халат и, накинув его на плечи, направляется к двери. — Спокойной ночи, Этан. — Спокойной ночи, Дамиано! Дверь беззвучно закрывается. Этан смотрит на портрет Дамиано, и у него возникает желание перечеркнуть его. Он ужасен. Ведь Торкио не врал, не кривил душой, когда говорил, что красоту Дамиано не смог бы передать ни один мастер. Но Этан будет стараться. Ведь впереди у них целая жизнь.