карандашные наброски

— Этан, — в тишине комнаты, нарушаемой лишь шорохом карандаша по бумаге, голос Дамиано прозвучал очень резко, отчего Торкио даже вздрогнул. Он оторвал взгляд от рисунка и посмотрел на свою модель. — Почему? Да, он разрешил своему согруппнику целовать его, когда тому вздумается, не прося каждый раз разрешения. И его всё вполне устраивало, тем более, что делал это Торкио весьма хорошо. От каждого такого поцелуя у Дамиано замирало сердце, целая свора бабочек расправляла крылья и судорожно кружила где-то в районе желудка. Иногда, при особом усердии, которое Этан проявлял с охотой, у Дамиано даже поджимались пальцы ног. Каждый поцелуй, будь он быстрым, мажущим в короткий момент, когда их никто не видел, или тягучий и долгий, когда они оставались наедине, и Этан поглаживал низ его живота испачканными в грифельной саже пальцами, особое внимание уделяя едва выступающим тазобедренным косточкам, каждый из них был подобен маленькой смерти. И он никогда не задавался вопросом, почему Этан выбрал его. Не было необходимости. Торкио пожал плечами, возвращаясь к работе. Некоторое время они молчали. Дамиано бесшумно выпускал сигаретный дым через едва приоткрытые губы и задумчиво щурил глаза. Сосредоточенный Торкио бросал на него короткие взгляды, не цепляясь за обнаженное тело, просто проверяя, правильно ли он расположил тени. Давиду хотелось стянуть с его собранных волос резинку, чтобы те заструились по спине и плечам чёрным шёлком, провести по ним ладонью, дабы ощутить их мягкость и гладкость. Зарыться лицом и глубоко потянуть носом их еле уловимый аромат. Но шевелиться ему не позволено, пока рисунок не будет окончательно закончен. Завтра, как обещал Дамиано, прийти не удалось. Их затянула круговерть мероприятий, которые после двух-трёх стали похожи друг на друга. У Дамиано от обилия внимания кружилась голова, потели ладони и чесался язык. На его кончике крутились не всегда лестные эпитеты, но он вовремя засовывал их подальше, выдавая общественности угодные им ответы. Этан был слишком далеко всегда. Лишь изредка ему удавалось уговорить Вик потесниться и пустить его сесть между ними. Та, конечно, соглашалась и вопросов не задавала, но Дамиано знал, придёт время, и их будет не избежать. И в отличие от тех, что задают интервьюеры, будут более каверзными, и отвечать на них придётся честно, не утаивая ничего. Свободный вечер выдался лишь спустя восемь дней. Восемь долгих дней, за которые Дамиано успел извести себя окончательно, ведь коснуться Этана хотя бы мимолётно возможности тоже не было. Коснуться так, как он касался вдали от любопытных глаз. Лишь дружеские объятия для фото, во время которых он изо всех сил держал себя в руках, только бы не прижаться бедром к бедру сильнее, чем позволяют приличия, не зарыться пальцами в густоте волос, добраться до шеи и мягко погладить выпирающий позвонок. Он не знал, как всё это время держался сам Этан, но тот, стоило только открыть дверь, за которой в коридоре мялся слегка поддатый Давид, затянул его внутрь за ворот рубашки и первым делом впился в губы поцелуем. Лапать не лапал, ведь разрешение ему никто на это не давал, но прижимался так плотно, что ощущал под слоями одежды рельеф чужого тела очень отчётливо. Загнанно дышал, оторвавшись от губ, но всё ещё стискивая пальцами измятый ими же воротник. Дамиано затушил сигарету в пепельнице и соскочил с подоконника. Торкио только успел уловить движение, как Давид вытащил из его пальцев карандаш, забрал планшет и, отложив всё это добро в сторону, оседлал его бёдра. — Я не закончил, — близость обнаженного Дамиано не стала для него неожиданностью. Он столько раз видел его нагим, вдавливал в себя, хоть и одетого, но всё же, что сейчас, уложив ладони на талию и погладив подушечками больших пальцев выпирающие тазобедренные косточки, не смутился. Давид скользнул по наряженным плечам к шее и сцепил пальцы позади, под тяжёлым узлом собранных в пучок волос. — Ещё будет время, не переживай, — горькие от выкуренной сигареты губы накрыли сомкнутые губы Этана. Торкио ответил, переместив ладони на спину и поднявшись к лопаткам. Придвинул Дамиано ближе, заставив того прогнуться в пояснице. — Ты уверен, что хочешь этого? — даже находясь на грани этого безумия, Торкио беспокоился о нём. В ответ на это Дамиано снисходительно улыбнулся и наконец распустил чужие волосы. — Я ни в чём и никогда не был так уверен ещё ни разу. А ты? — секундный испуг, что, возможно, Этан не хочет его, закрался в сознание, но очередной крышесносящий поцелуй искоренил все сомнения. Дамиано смелее придвинулся ближе, стаскивая с Этана наполовину расстегнутую рубашку. Он целовал оголённые плечи, выгнувшись, умудрился оставить пару поцелуев на ключицах и груди. Вернувшись к губам, Дамиано вдруг озадаченно заглянул Этану в глаза. Тому не нужно было озвучивать, он понял без слов все его сомнения. В мгновение Дамиано оказался лежащим на спине, обхватив узкую талию Этана ногами и скрестив щиколотки на пояснице. Он никогда не допускал даже мысли, что однажды окажется в одной постели с мужчиной, и тем более не думал, что будет тем, кого имеют, а не наоборот. Но с Этаном было естественно оказаться в этом положении и позволить ему проникать вглубь возбужденного тела, каждый раз срывая с губ судорожные стоны. Было совсем не стыдно выгибаться дугой и цепляться за покрытые потом плечи, впиваться в кожу короткими ногтями, оставляя кровавые полумесяцы, с каждым глубоким толчком всё сильнее. Упираться затылком в матрас и бесстыдно подмахивать навстречу мощным фрикциям. И даже приятно ощущать, как собственная сперма орошает судорожно дрожащий живот, а чужая разливается глубоко внутри. После лениво перебирать взмокшие пряди волос, пока голова Торкио покоится на его потной груди, а руки обвивают талию. Курить, подставляя лицо залетающим в приоткрытое окно потокам свежего воздуха, освежающим, остужающим разгоряченную кожу. Позже тушить окурок в пепельнице и опускаться ниже, чтобы быть лицом к лицу и смотреть глаза в глаза. Засыпать под мерные поглаживания по щеке. *** Торкио проснулся среди ночи и первым делом бросил взгляд на вторую половину кровати. Расписанное уродливыми рисунками тело покоилось рядом, обняв подушку обеими руками и уткнувшись в неё одной щекой. Этан выдохнул и упал обратно на постель. Он думал, что это сон. Что он совсем потерял грань, разделяющую его фантазии и жестокую явь. Возможно, даже этот момент ему снится. Этан на поверку щипнул себя за предплечье. Боль — острая и реальная — уколола место щипка. Нет, это определённо не сон. Цапнув с тумбочки пачку сигарет, Этан взгромоздился на подоконник. Туда, где еще в начале вечера сидел Дамиано, позируя ему. Закинул ноги и, скрестив их в щиколотках, вытянул вдоль широкой деревянной полосы. Закурил, глядя в рассветную даль сквозь оконное стекло. Ему было спокойно. Настолько, что это пугало. Будто что-то обязательно пойдёт не так. Будто то, что произошло, не продлится долго. Он посмотрел на спящего Дамиано. Ему хотелось верить, что Давид, проснувшись, не посчитает это ошибкой. Не станет его избегать и делать вид, что ничего не было. Словно услышав его мысли, почувствовав взгляд, Дамиано перевернулся на спину и открыл глаза. Пошарил рукой по постели и, не обнаружив Этана рядом, приподнялся на локтях. Испуг вмиг сменился облегчением, когда их глаза встретились. — Вернись в постель, Этан! Мне холодно! — едва ли не капризно заявил вокалист. Этан усмехнулся, но даже не подумал последовать приказу. — Я могу закрыть окно! — предложил он, очевидно издеваясь. И получил в ответ на это насупленный взгляд. Нет, это точно не сон. Дамиано в его постели, абсолютно голый, пахнущий им, хранящий в глубине своего тела частичку его — самая настоящая реальность. — Этан! — уже не скрывая недовольства и возмущения, строго произнёс Давид. — Иду, иду! — Этан всё же затушил сигарету и таки закрыл окно. Совершенно точно Дамиано, моментально оказавшийся в его объятиях, стоило только Этану скользнуть под одеяло, обвивающий его талию руками и жмущийся губами к щеке — не плод его воображения. И не рисунок, одиноко покоящийся на полу возле кровати. Забытый, ставший ненужным теперь, когда прототип рядом, нагло втискивает ледяные ступни между чужими — горячими, и определено не собирается никуда уходить. Ни из этой комнаты, ни из его жизни.