Навсегда ничего не бывает.

      Машина монотонно гудела, но Антон не обращал на это особого внимания. Гораздо важнее сейчас было не проехать цветочную лавку, в которую Антон заходил стабильно два раза в год. А вот, кстати, и она.       - Арсений Сергеевич, остановитесь на пару минут, пожалуйста.       После того, как автомобиль замер на парковочном месте, Шастун сжал в руке телефон, под чехлом которого покоилась карта, вышел из машины и направился к лавке.       Зайдя в милое и вкусно пахнущее помещение, он сразу направился к кассе, за которой стояла приятная полная женщина с мелкими кудряшками на голове (Антон такие дошираком называет).       - Здравствуйте, можно астры голубые, пожалуйста? - парень достал телефон и вытащил его из чехла.       - Да, конечно, вам сколько?       - Две.       Женщина на секунду замолчала, тихо пробормотала что-то вроде "Соболезную" и пошла за цветами.       Шастун приложил карточку к терминалу, забрал две красивейшие голубые астры и, попрощавшись с продавщицей, пошел обратно к машине.       Арсений Сергеевич, рассматривающий какое-то здание (судя по всему, торговый центр), вдруг заметил Шастуна и цветы в его руках, а точнее их количество.       Две?       Стоп, что?       Блять.       Как Попов мог забыть, что на той улице, куда его попросил отвезти Антон, находится кладбище?       Шастун открыл дверь, сел обратно на заднее сиденье и пристегнулся.       - Все, Арсений Сергеевич, можем дальше ехать.       Мужчина завел машину и вырулил обратно на дорогу.       Через минут десять на обочине начали появляться какие-то деревья, а значит, они уехали довольно далеко.       - Тош, я правильно понимаю, что мы на кладбище едем? - спросил Попов, не отрываясь от дороги.       Шастун замер, обдумывая ответ, а затем решил пойти по проверенной тактике - сказать правду.       - Да, - выдохнул он.       Арсений Сергеевич тихо втянул носом воздух. Он решил не мучать парня выпытыванием информации и продолжил вести автомобиль.       Темные ветки мелькали перед глазами, усыпляя, но Антону было ни разу не до сна. Он что-то сажал и собирал в ферме на телефоне, пытаясь хоть как-то отвлечь собственное сознание от не самых веселых мыслей.       Вскоре стена из почти голых деревьев прервалась, и в промежутке появилось черное ограждение. Надписей никаких не было, но пара магазинов с ритуальными услугами подсказали Арсению Сергеевичу, что они приехали.       Развернувшись, они проехали ограждение, и Антон принялся искать нужный участок.       Долго искать не пришлось, и уже через три минуты они вышли из машины, направляясь к нужной могиле. Пройдя несколько метров, Шастун развернулся и остановился.       - Привет, мам, - произнес он тихим подрагивающим голосом, - С днем рождения, - Антон положил астры на могилу.       Арсений Сергеевич посмотрел на надгробную плиту.       «Шастун Майя Олеговна»       «28.11.1975 - 16.07.2019»       - У меня все хорошо. Познакомься, это Арсений Сергеевич, он меня от папы спас, - глянув на Попова и улыбнувшись сквозь слезы, сказал Антон.       - Тош.. Я понимаю, что возможно сейчас не должен спрашивать.. Как это произошло?       Антон вздохнул, вспоминая детали того июльского дня.       - Мне тогда было пятнадцать. Мы с Димой ушли гулять на весь день, я домой пришел только часов в десять вечера. Пока я гулял, у мамы почему-то остановилось сердце, из-за чего мне так и не рассказали. Она несколько часов в квартире пролежала, пока папа не вернулся. Мне все время кажется, что если бы я не ушел тогда гулять, она была бы жива, - парень сморгнул слезы, - Папа не смог пережить смерть мамы и начал пить. Сначала понемногу, а потом стал бухать, что называется, по-черному. Почти все деньги на алкоголь уходили, слава Богу что ему мозгов хватало на квартиру деньги откладывать, иначе мы бы давным-давно на улице бомжевали. В самом начале, когда он приходил домой бухой в дрова, меня не трогал, но это только в первое время, а потом понеслась. Он тоже винил меня в смерти мамы, за это я, в основном, и получал. Иногда удавалось у Димы переночевать. А потом меня вы забрали. Вот как-то так.       Вдруг мокрой щеки парня коснулась холодная снежинка.       - Снег пошел. Мама его очень любила, а тут еще и в ее день рождения, - Шастун, улыбаясь, задрал голову вверх, смотря на небо, затянутое светло-серыми облаками.       Множество маленьких белых хлóпушек, кружась, ложились на гниющую листву и почти сразу таяли. Антон спрятал почти все лицо в куртку, оставив снаружи только глаза, из которых не переставая текли соленые слезы. Арсений Сергеевич, заметив это, подошел к парню и обнял его, ничего не говоря.

***

      Антон спал, завернувшись в одеяло, словно в кокон, Люся мирно сопела на толстовке Шастуна. Во всем доме было тихо, только звук довольно громкого гудения холодильника иногда проникал за приоткрытую дверь, заставляя кошку недовольно дернуть ушками во сне.       Самые долгие тридцать минут в жизни были в жизни Антона, когда седой священник с кучерявой бородой до плеч отпевал Майю. Представляете, что чувствовал пятнадцатилетний парень, у которого вся жизнь только начинается, бесконечные тридцать минут смотревший на мертвое тело собственной матери?       Пустоту.       Он чувствовал только гнетущую пустоту, которая проползала в каждый уголок его души, оставляла своим острым лезвием множество глубоких кровоточащих порезов, и переходила к другому, а когда эти уголки заканчивались, начинала идти по второму кругу, не оставляя ни одного живого миллиметра.       Все три дня, что мама находилась в морге, Антон не мог поверить, что ее не стало. Мозг вроде понимал, что это конец, что жизнь разделилась на «до» и «после», а подсознание вопреки здравому смыслу постоянно подсовывало фантомные запахи ее пирогов, печенюшек, оладушков, духов. Ему постоянно казалось, что это все очень затянувшийся сон, что сейчас он проснется, мама постучится к нему в дверь, позовет завтракать, а потом они пойдут гулять: в зоопарк, в океанариум, в парк, да даже просто в магазин.       Иногда Шастун слишком глубоко погружался в эти бессмысленные ожидания, в воспоминания, и чем глубже он нырял в этот омут, тем больнее и неохотнее было из него выныривать.       Наконец священник перестал петь и скрылся за небольшой дверью. Работники выкатили каталку с телом и, судя по всему, повезли его в машину. Несколько человек, пришедшие на похороны, разбрелись по автомобилям.       Парень сел на заднее сиденье папиной машины в полном молчании. Ни разу за день он не заплакал на людях, хотя очень хотелось. Сдержался, ведь папа всю его жизнь говорил, что мальчики не плачут. Не плачут ведь?       Сам Андрей все-таки проронил скупую мужскую слезу и теперь мысленно поражался выдержке сына.       Для Антона поездка на кладбище прошла словно в тумане. Какой-то торговый центр, дома, а потом начались деревья. Они шелестели своими зелеными листьями, словно успокаивая Шастуна, подбадривая, внушая, что жизнь продолжается, что это нужно отпустить. Как жаль, что из-за гула машины и собственных мыслей он не услышал этой невербальной поддержки.       Вскоре машина остановилась, и Андрей тихо сказал: «Выходи, мы приехали».       Антон с трудом из-за негнущихся пальцев открыл дверь машины и вышел. Яркое солнце почти сразу заставило его пожалеть о выборе черной толстовки.       Прямо на дороге, усыпанной песком и камушками, стоял открытый гроб. Шастун подошел к нему и заглянул внутрь.       Спокойное и расслабленное лицо мамы чуть не заставило парня заплакать, но он вовремя взял себя в руки и через «не хочу» отошел от Майи на несколько метров, в то время как все наоборот - хотели посмотреть на нее в последний раз.       Крышку закрыли, забили гвоздями и принялись опускать в яму. Антон смотрел на все это и не верил.       Он просто не мог поверить, что больше не увидит маму, что не сможет ее обнять, прижать к себе. Не сможет чмокнуть ее в щеку, не сможет почувствовать ее тепло, не сможет услышать восхищение в ее голосе, когда они все вместе в зоопарке наткнутся на клетку со львом.       Этого всего больше не будет.       Никогда.       Рабочие воткнули крест, и тогда осознание пришло окончательно.       Часть истории, которую он прожил с мамой, дописали. Грубо отрубили топором, не думая о последствиях.       Все.       Антон не помнил, как ехал домой, как зашел в свою комнату. Не контролируя свои действия, он принялся колотить руками бетонную стену. Слезы толстой пеленой застилали глаза, костяшки были разодраны в кровь, но Шастуну было поебать. Поебать на то, что его истерику могут услышать соседи; поебать на то, что руки болят, колени дрожат, а голос срывается. Поебать абсолютно на все. Сейчас его целью было выплеснуть эмоции.       Когда на обоях скопилось уже столько крови, что ее только каким-нибудь хорошим средством отмывать, Антон развернулся и скатился по стене вниз, прижимая к себе окровавленные кулаки. Прозрачные слезы капали прямо на раны, раздражая их и увеличивая боль.       Вдруг, сознание парня полностью помутнело. Он в полутрансе подошел к ящику, открыл его и вытащил голубую точилку-коробочку. Да, давно он к ней не прикасался.       В коробочке гремели лезвия, выкрученные из точилок. Полтора года назад Антон очень жестко резался, но со временем перестал, в основном из-за мамы. Теперь же мотивация сдерживаться пропала, поэтому он спрятал точилку в широкой ладони и осторожно пошел в ванную.       Закрывшись на щеколду, он сел на пол, облокотившись спиной об раковину. Закатав штанину черных джинс, Антон открыл коробку и достал одно из самых острых лезвий.       Он осторожно провел по бедру один раз, вспоминая боль и смакуя ее. Затем пошла череда беспорядочных взмахов. Шастун даже не смотрел, где режет - он просто ебашил раны на бедро, полагаясь лишь на одну судьбу. Кровь перемешивалась со слезами, стекая на прохладный кафель и пачкая его красными полупрозрачными каплями.       В один момент, Антон осознал, что он делает. Он сидел в ванной с изрезанной ногой и разбитыми костяшками.       Поднявшись и найдя вату, парень смочил ее водой и приложил к кровоточащему участку. На удивление, новая вспышка боли не пришла, наоборот, она потихоньку уходила.       Оставив ватку там, где она должна быть, он умылся, посмотрел на бледного парня с красными распухшими глазами в зеркале и, повернув щеколду, вышел из комнаты.

***

      Антон проснулся от собственного, довольно громкого вскрика. Кажется, этой громкости было вполне достаточно, чтобы разбудить Арсения Сергеевича.       Слезы застелили глаза плотной пеленой, ком подкатывал к горлу – все признаки подступающей истерики. И, кстати, Попов все-таки проснулся.       Дверь открылась, и учитель зашел в комнату, где обнаружил Антона, сидящего на диване и сжимающего в кулаках одеяло.       Мужчина присел на край дивана. Проснувшаяся Люся хлопала своими зелеными глазенками и непонимающе наблюдала за всем этим действием.       Арсений Сергеевич, увидев, что Антон сдерживает слезы, ни слова не говоря, прижал его к себе, а Шастун в полусне уселся прямо к нему на колени и прижался к Попову, уткнувшись носом в его плечо, и дал волю эмоциям. Слезы текли из его глаз не переставая, а историк смело принимал их на себя, поглаживая парня по спине.       В какой-то момент, когда Антон почти успокоился и уснул, он вдруг поднял голову.       - Арсений Сергеевич, как же вы мне нравитесь, как я вам благодарен..       Дыхание мужчины сбилось, сердце пропустило удар. Весь его мир сейчас крутился вокруг трех простых слов. вы мне нравитесь       Попов ничего не ответил, только сильнее прижал хрупкого мальчишку к себе.       Он.       Ему.       Нравится.       Было ощущение, будто Антон сейчас вырвется из объятий и посмеется, сказав, что все это розыгрыш. Но этого не произошло. Шастун все также спал на его плече, вытирая во сне мокрые щеки о его футболку, посапывая и прижимаясь все сильнее.       Но как бы не хотелось, нужно было укладывать парнишку спать и ложиться самому, потому что уроки в восемь утра никто не отменял, поэтому, переборов себя, он осторожно уложил Антона на диван, укрыл его одеялом, почесал за ухом уснувшую Люсю и, тихо закрыв дверь, вышел из комнаты.

***

      Антон с трудом продрал глаза и потянулся к телефону, который уже пятую минуту играл навязчивую мелодию будильника. Выключив музыку, он потянулся, сел на диван и посмотрел на толстовку. Люси уже не было, значит она проснулась и побежала жрать, о чем говорила чуть приоткрытая дверь.       Неожиданно, мозг решил сделать вброс ночных воспоминаний. Резкий подъем из-за сна, истерика на плече Арсения Сергеевича, признание, а дальше Антон ничего не помнил. Стоп, что? Признание?       БЛЯТЬ.       Ну пиздец.       Шастун спустил ноги на пол и пошлепал на кухню, потому что признание признанием, а завтрак по расписанию.       Попов уже стоял у плиты и что-то жарил, а когда услышал шаги развернулся и увидел в проходе растрепанного парня в пижаме.       - Арсений Сергеевич.. - смущенно начал Шастун, сминая край широкой футболки, - Я вчера, наверное, наговорил много всякого ненужного в полусне, изви..       - Ты мне тоже, - спокойно произнес мужчина, продолжая одной рукой помешивать почти готовый омлет.       Антон впал в небольшой ступор.       - И.. И что теперь?       - Ну, обычные люди после этого начинают встречаться, - также невозмутимо сказал Арсений Сергеевич, - Знаешь, я не против попробовать, все от тебя зависит.       И вот тут Шастун окончательно завис. Что, блять, происходит? Какого черта?       - Я тоже не против, - уже немного увереннее произнес парень.       - Ну вот и хорошо. Садись кушать, - Попов поставил на стол тарелку с горячим омлетом.