Я люблю тебя любить

×××

— Интересно, а умирать больно? Нахида сидит, подперев руками щёки. Острые локти девочки упираются в коленки. От одного взгляда на неё, у любого человека возникнет лишь одно желание: покормить это маленькое девятилетней нечто. — Наверное. Откуда ж мне знать? Задумчиво отвечает Дилюк, расположившийся рядом. Сегодня они были вдвоём — Кэйа схлопотал домашний арест за, какую-то, очередную свою выходку. Вообще, подобное случалось довольно часто. Маленький Альберих был тем ещё болваном, то и дело выкидывавшим различные фортели. А потому, Дилюк, временами, гулял с Нахидой наедине. Других друзей у него не было, да, словом, он в них и не нуждался. — А ты боишься? Хиди, (так её ласково называл Кайа) закинула руки за голову и рухнула в траву. Они сидели в чистом поле, где кроме них разгуливал, разве что, только лёгкий ветерок. — Боюсь чего? — Не тупи, это у нас по части твоего брата. Хихикнула девочка и взор её ярких зелёных глаз устремился прямо на Дилюка. — Нет. Если ты о смерти, то я её не боюсь. Безразлично бросил тот, глядя куда-то в небо. Тут, в сельской местности, оно почти всегда было кристально-чистым, не затуманенным выхлопами городского смога. — Прямо совсем-совсем? Ни капельки? Зелёные глаза-изумрудинки загорелись каким-то странным благоговением. — А почему спрашиваешь? Обычно, Нахида редко говорила о смерти. Более того, она нарочито избегала этой темы, особенно в присутствии Кэйи. Дилюк был парнем далеко не глупым и прекрасно видел, как светится она рядом с синеволосым. Прямо-таки брызжет радостью и счастьем во все стороны, заражая своим громким смехом всех вокруг. Хиди — девочка солнце, да только вот, светит и греет оно исключительно рядом с Альберихом. В те же моменты, когда его рядом нет, лицо зеленоглазой становится каким-то на диво хмурым и, будто бы, совсем безжизненным. Рагнвиндру безумно жаль, что только его дурачок-братец может заставить Нахиду сиять и искренне, от всего сердца, безумолку хохотать над всякой ерундой. Сам же, Люк чувствует себя каким-то нетаким… неправильным, что-ли. Странным, холодным, как зимняя стужа… Неполноценным человеком. Особенно, когда перед глазами постоянно маячит такой энергичный, полный сил и жизнелюбия, Кэйа. Должно быть, где-то глубоко в душе, Рагвиндру хотелось быть таким же. Беситься, баловаться от души, не взирая на наказания. Смеяться самому и смешить других. — Почему спрашиваю? Хм, интересный вопрос. Знать бы, только, на него ответ. Задумчиво накручивая локон белоснежных волос на палец, протянула Нахида. Дилюк хмыкнул. Да, пожалуй, она всё же была чутка странноватой. — На самом деле, кроме тебя, мне нескем об этом поговорить. Наконец выпалила она признание и стыдливо прикрыла лицо руками. — А Кэйа? Он разговаривает куда больше меня. Да и тебе с ним, похоже, гораздо интереснее, уж я то вижу. — Вы разные. Очень разные. Кэйа — классный друг. Он весёлый, иногда даже слишком. А ты… Нахида крепко задумалась. И пауза эта длилась дольше обычного. Видимо, Люк и впрямь — тот человек, о котором нельзя было вот так, сходу, сказать что-то конкретное. — Ты, какой-то, более понимающий, что-ли. Если честно, я совершенно не знаю, как мне выразить свои чувства обычными словами. Рагнвиндр был не на шутку удивлён такому откровению. Ведь в мыслях, парень складывал представление о себе, как о человеке скучном и, в целом, достаточно сером, с какой стороны не посмотри. Неужели, Хиди смогла увидеть в нём нечто большее? — Почему ты так думаешь? Нахида лишь развела руками, громко вздохнув. — Не знаю. На самом деле, я, вообще, много чего в этом мире не понимаю, а потому, говорю, как чувствую. — Ты имеешь ввиду интуицию? Блондинка вновь хихикнула и кивнула. — Наверное. Странное слово, впервые его слышу. Но, думаю, оно — правильное. Дилюк понимающе и, одновременно, одобряюще улыбнулся. Он и впрямь был куда умнее среднестатистического девятилетнего ребёнка. Возможно, потому что достаточно много времени проводил за разнообразными книжками, а может и по какой-то другой, неведомой ему, причине. — Я рада, что с тобой можно говорить, не притворяясь кем-то другим. Нахида придвинулась чуть ближе. Теперь она легко могла смотреть прямо в карминово-красные глаза собеседника. — А ты что, часто притворяешься? Она слегка прикусила губу, словно раздумывая: сказать правду, или, всё же, не стоит. — Да. Чаще, чем ты думаешь. Но, рядом с тобой, я могу этого не делать. И что-то внутри подсказывает, что ты не перестанешь дружить со мной, если я просто буду собой. — Получается, когда с нами Кэйа, ты пытаешься казаться такой, какой, на самом деле, не являешься. Нахида утвердительно кивнула. В глазах мелькнула мимолётная грусть, словно светловолосая вспомнила о чём-то очень-очень печальном. — Думаешь, он не стал бы общаться с тобой, веди ты себя так, как того хочешь? Дилюк и не думал, что сможет так сильно проникнуться переживаниями другого человека. Похоже, боль подруги нашла и в его сердце некий отклик.

«Что, если она чувствует ровно то же, что и я? Просто умеет делать вид, что всё хорошо.»

— Люди постоянно говорят не то, что думают, потому что боятся. Вот я, больше всего на свете, боюсь остаться одна. Хиди смотрит ему прямо в глаза. Не двигается, не моргает, словно ожидая каких-то слов. Её переживания, в целом, вполне логичны. Чего, как не одиночества, страшиться ребенку, брошенному собственными родителями? Нахиду легко понять. Дилюку хорошо знакомо это ощущение «ненужности», «неполноценности». И жить с ним — сплошной мрак. Порою, ему кажется, будто умереть — куда проще, чем существовать в вечных сомнениях. Возможно, именно определение себя, как человека, непригодного для существования в обществе, и стало причиной отсутствия самого понятия — страх смерти. — А чего боишься ты? Заметив, что парень витает где-то далеко в облаках, Нахида пихает его локтем в бок. — Ай, ты что творишь, больно же! Дилюк морщится, потирая саднящее ребро, в которое, собственно, и попала меткая девчонка. — Моя воспитательница из приюта назвала бы это — отрезвительным пинком. — Заявила она, поджимая губы. И, судя по многочисленным синякам на руках и ногах, доставались ей эти «волшебные пендели» довольно часто, если не сказать — регулярно. Рагнвиндр задумался. Чего же он боится на самом деле? Наказания? Нет. Родителей? Ответ анналогичный. Может, боли? Что ж, не совсем так, но вполне подходит. Не сказать, что Дилюк часто получал кулаком в челюсть, однако, вполне здраво, опасался подобного опыта. Что было довольно странно, учитывая, что семья парня сурово порицала физические наказания и крайне негативно относилась к самому понятию: «насилие». — Не люблю боль… Наверное. Нахида ойкнула и принялась яро извиняться за свою выходку. — Ничего страшного, забей. — Отмахивается Рагнвиндр, понимая, что сфальшивил. Нет, он, определённо, боялся совсем не этого.

×××

День плавно подходил к концу, передавая свои права вечерним сумеркам. Ветер становился всё более холодным и пронизывающим — далеко не летним. Ребятам уже давно пора по домам, однако, наплевав на всё, они продолжали бродить по окрестностям, пока лесная тропинка не вывела их к озеру. — Какое же красивое место. Нахида хихикает, краем глаза наблюдая за тем, как Дилюк, словно завороженный, смотрит на воду. Однажды, Кэйа рассказал им историю про «Озеро самоубийц» и маленькие любители городских страшилок тотчас изъявили желание посмотреть на местную легенду. И, если на Хиди оно не произвело никаких впечатлений, то Рагнвиндр остался в полном восторге. А по сему, компания часто коротала здесь время. — Странный ты человек, Дилюк. — Это ещё почему? Парень удивлённо вздёргивает бровь, не отрывая взгляда от водной глади. Он слышит всё как-то фоном, словно подруга стоит в десяти метрах и говорит почти шепотом. — Смерти не боятся только те, кому нечего терять. Им страшно прожить жизнь, полную несчастья и страданияй. Дилюк кивает. В целом, он с этим утверждением полностью согласен. — Но ты не похож на человека, которому, действительно, нечего терять. У тебя же, по сути, есть всё, о чём мечтают люди: деньги, семья, друзья. Ты очень умный и способный. Я же, на твоём фоне — полное ничтожество, грязь и пыль. У меня нет ни настоящего, ни будущего. Я ни на что не надеюсь и ничего не жду. Тебе же, все дороги открыты, но ты, как будто, этого в упор не видишь. Нахида выглядит одновременно и зло и печально. Смотрит осуждающе, словно коря красноволосого за то, что тот, имея абсолютно всё, не ценит ничего. Дилюк же, нахмурившись, садится на песок — прямо у кромки воды. — Не думай, что знаешь всё, потому что это — не так. Девочка устало разводит руками и устраивается рядом, приняв позу йога. С минуту, или две, оба молчат, точно воды в рот набрав. Каждый думает о своем. — Однажды, ты поймёшь, что тебе, правда, есть что терять. И тогда страх смерти станет просто ужасающим. Люк, уже в который раз, поражается тому, насколько умные и проникновенные вещи изрекает эта маленькая блондинка. Пожалуй, в чём-то она даже права. — Знаешь, преподаватели из моей академии часто говорят: «нет худа без добра». Думаю, это работает и в противоположную сторону. Нахида фыркает. — Знаешь, Люк, как мне, так и тебе, часто бывает больно. Но разница в том, что рядом с тобой всегда есть люди, готовые помочь. А у меня — никого. Я одна. Совсем одна. И что бы ты там не говорил, у меня никогда не будет той безусловной любви, которая есть у тебя. Надеюсь, когда-нибудь, ты начнёшь её ценить. Главное — чтобы, к тому моменту, не было слишком поздно. По белоснежнымй щекам девочки бегут дорожки слёз. Слышатся короткие всхлипы. — Думаешь, я — мудак, который всем на свете недоволен, так давай махнёмся? Хочешь мою жизнь? Замечательно, забирай. Дилюк вскакивает и уверенными шагами направляется к воде. В глазах Нахиды вспыхивают тревожные огоньки. Она ловко хватает его за руку и со всей силы тянет на себя. Потеряв равновесие, оба кубарем катятся по песку. — Ты совсем больной? Это же — Озеро самоубийц! Жить надоело?! Вопит светловолосая, за запястья прижимая парня к земле. Девочка оказалась куда сильнее, чем он думал и с лёгкостью присекла попытку Дилюка расстаться с жизнью. — Говорящее название, не так ли? Глумливо шепчет Рагнвиндр, не прекращая попытки вырваться. — Урод! Её хрупкий кулак со свистом встречает физиономию красноволосого. Нос Люка, кажется, сломан. По крайней мере, кровоточит он не хило. — Сама такая. — Дурак, дурак, дурак! Теперь на скуле и под глазом красуются два огромных лиловых фингала. Хиди, как истинная воспитанница деревенского приюта, знает толк в драках. Ну, а пай-мальчик Дилюк, очевидно, крайне редко участвовал в подобных актах вандализма. Взять хоть Кэйю, который, в отличии от него, куда как лучше приуспел в этом деле. Так что, парень не особо горел желанием отнимать все лавры у сводного братца, опасаясь утратить целостность своей физиономии. — Всё, сдаюсь. Ты победила. Нахида, нехотя, слезла с поверженного соперника, потирая кулаки. — Дурак. Подытожила она, напоследок смачно пнув друга под зад. — От дурочки слышу. Беззлобно парировал Дилюк. Ребята снова уселись на песок, который, кажется, за время их стычки, уже забился во все щели. — Ты правда собирался утонуть, или просто меня пугал? — А если и да, то что? Опять врежешь мне? Рагнвиндр, определённо, был либо бесстрашным, либо бессмертным. Ведь всем известно, что нет в мире существа опаснее, чем разъярённая женщина. А он сейчас ходил по очень тонкому люду эмоционального равновесия Хиди. — Нет. И даже не думай, что я спасала твою жопу только потому, что мы — друзья. — Тогда зачем? Кажется, Дилюка, действительно, немало удивила её реплика. — Потому что ты — дурак. И это не лечится. Но даже у такого придурка, как ты, есть семья. Не думаю, что Кэйа сильно обрадовался бы твоей смерти. И тому, что я тебя не остановила, хоть и могла. Рагнвиндр неуверенно пожал плечами. — Кто знает. Может и обрадовался бы. Не появись я на свет, он был бы единственным и самым любимым ребёнком. Нахида закатила глаза к небу и проворчала: — Нет, ну точно не лечится.

×××

Всё меняется. Это — главная аксиома человеческого бытия. И как бы нам не хотелось остановить течение событий на определённом этапе, сделать этого, увы, пока никому не удалось. Нахида умерла две недели спустя. Ей оставался всего месяц до юбилейных десяти лет. Но девочка, по всей видимости, решила круглой цыфры не дожидаться… И покончила с собой. В ночь после их прогулки, Дилюк всё никак не мог понять: к чему она затеяла тот странный разговор? И лишь когда Хиди не стало, Рагнвиндр таки нашёл верный ответ.

«Она просто хотела найти причину. Нет, не причину умереть, а наоборот — жить.

Я же, на своём примере, показал ей «выход». И уверил лучшую подругу в том, что есть всего одна сторона медали…»

Что до Кэйи, так тот был полностью ошеломлён случившимся. Всю свою жизнь он был уверен в том, что смерть существует лишь в криминальных сводках и новостях по телеку. Однако, произошедшее с Нахидой перевернуло его мир с ног на голову. Альбериху пришлось быстро повзрослеть и много чего понять. Да только, всем известно, что, если делаешь что-то второпях, неминуемо совершишь ошибку. И он совершил… В тот день он лежал в больнице с гриппом. Опыт и без того — не самый приятный, так ещё и Дилюк с родителями приехали. Двойное комбо.

«Сейчас начнут промывать мне мозги, со своим: мы же говорили, не ходить в дождь без шапки. И так далее, и тому подобное, до бесконечности.»

Однако, никаких нотаций ни от отца, ни, даже, от матери, не последовало. Кэйа слегка напрягся. — Ну и чего рожи скукурузили? Воспитательные лекции будут, или я зря готовился? Посетители хранили угрюмое молчание. Крепус и вовсе вышел из палаты, крикнув семейству что-то из разряда: — Зайду в кафетерий. Альберих хихикнул. — Ну, вот и минус один. Ставлю косарь на то, что не вернётся. Однако, несмотря на его привычное ёрничанье, никто из собравшихся даже не улыбнулся. — Да чего грустные то такие? Умер кто? Последний вопрос, очевидно, был задан в шуточной форме. Какого же было его удивление, когда Дилюк с абсолютно серьезным видом ответил: — Да. Альберих аж слюной поперхнулся от шока — И кто? — Нахида. Вчера зашёл в приют, узнать, почему она не отвечает на звонки и одна из воспитательниц вкратце мне всё рассказала. Красное от температуры лицо Кэйи побелело в одно мгновение. — Как? Когда? Что вообще, блядь, происходит? Это что, шутка? Мама мальчиков отрицательно покачала головой и вышла вслед за мужем, оставив братьев наедине. — Последний раз мы гуляли в прошлый четверг. Всё было как обычно: купили мороженного, сходили к озеру и разошлись. Той же ночью она оставила у себя на столе прощальную записку и сбежала. Они молчали. И длилась эта тишина, казалось, бесконечно долго, пока Дилюк, горло которого душили слёзы, наконец, не произнёз — Она утопилась в том самом озере. А когда мы прощались, сказала спасибо и подарила вот это. Парень достал из кармана крошечный кулон на цепочке. — И ты её отпустил? Кэйа выглядел абсолютно разбитым. Люк же, лишь пожал плечами в ответ. — А что ещё, по твоему, я должен был делать? Альберих крепко вцепился в его запястье запястье и сжал. Да с такой силой, что Дилюку показалось, будто тот сейчас сломает ему кость. — Ты идиот! Нет, ты конченный придурок. Это же — кулон её матери. Единственная вещь, которая осталась у неё от родителей. Она носила его на шее, не снимая. И ты просто спокойно взял его и ушел? Серьёзно? Понятное дело, Кэйа злился. Ни на кого конкретно, но, одновременно, на всё сразу. И гнев свой выплескивал на того, кто, по несчастливой случайности, попался под руку. — Я ничего не знал. Нахида не рассказывала о том, что собиралась сделать. Я даже подумать не мог, что она… Дилюк не договорил. Сводный братец отвесил ему смачную пощечину. — И ты думаешь, она просто так отдала тебе свою самую дорогую вещь? Ты реально, сука, тупой, или просто притворяешся? — Я не придал этому значения. Думал, что она, от чистого сердца, сделала мне подарок. Из уст Кэйи вырвался истерический хохот. — Да ты, реально, блять, даун. Думаешь, Нахида подарила бы такую ценную вещь тебе? Серьёзно, кому-кому, но тебе… Дилюк тяжко вздохнул. Он прекрасно понимал: Альберих расстроен и хочет как-то унять эту бурю эмоций в себе. И Рагнвиндр простил бы Кэйе всё, но только не последующую его фразу. — Ты — мразь. Я знаю, что тебе всегда и на всех было плевать. Ты никогда не видел ничего, дальше собственного носа. Зацикленный на себе, эгоистичный придурок. И я принимал тебя таким, какой ты есть. Всегда. Мать твою, ВСЕГДА! Видимо, не стоило. Потому что ты портишь абсолютно ВСЁ, к чему прикасаешься. Зачем ты вообще полез в нашу с Нахидой дружбу? Тебе же никогда не нужны были друзья! Так зачем? Она — прекрасное солнышко, лучшая из всех, кого я только знал! Но своей вечно кислой рожей ты испортил и её. ЛУЧШЕ БЫ НА ЕЁ МЕСТЕ БЫЛ ТЫ! НЕТ, ЛУЧШЕ БЫ ТЫ ВООБЩЕ НЕ РОЖДАЛСЯ! Последнюю фразу он крикнул так громко, что закашлялся. — Выметайся. Живо. Дилюк покинул палату, не проронив и слова поперёк. А в голове звенела лишь одна мысль:

«Это я во всём виноват. Я убил Нахиду ещё в тот вечер, когда зашёл в озеро.»

В тот день Кэйа, сам того не подозревая, похоронил не только Хиди, но и своего сводного брата. Надежда Дилюка на то, что его, в самом деле, можно любить таким, каков он есть, рухнула в одно мгновение. Ведь человек, которого он считал своим самым лучшим другом, своей семьёй, высказал всё то, что раньше не осмеливался произносить вслух.

«Лучше бы ты вообще не рождался!»

Эта фраза останется в его памяти навсегда. Как и кулон Нахиды, который Дилюк, с тех самых пор, носит на шее, не снимая. Останется в тайне и тот факт, что однажды ночью, Рагнвиндр мог бы умереть, останься зеленоглазая блондинка к нему равнодушной. Всё меняется. Часто, к худшему.