Любовь с привкусом боли

Наши отношения варьировались от ненависти до любви. Я больше не мог точно ответить, чего хочу и люблю ли Ваню вообще. Он все еще заставлял меня плакать и страдать, но это уже скорее было привычкой. Как сигаретный дым, рвущий горло и легкие. Плохая привычка. На кухне было тихо и витал запах тлеющей сигареты. Ваня просил не курить при Ренате, но какой в этом вообще смысл?  — А мне мама говорила, что нельзя курить, — сонно прошептала девочка, словно боялась спугнуть нарастающую тишину.  — Я просто плохой. Очень плохой, — ответил я, глядя перед собой, и потушил сигарету о свою руку. А это больно. Что ж, прости, Ваня.  — Нет, ты хороший. Вот мой папа — плохой. Ведь девочек бить нельзя, а он бьет Леру и меня. Услышав знакомое имя, я напрягся.  — А кто такая Лера?  — Она живет с нами. Это моя сестра. Правда, мы не дружим. Папе я не нравлюсь.  — Скажи, Ната, а что тебе папа сделал? Почему ты оказалась в больнице? — решил выяснять я, пока мелкая так откровенна.  — Я плохо помню, — Рената присела на стул, откладывая свой костыль. — Я что-то сказала ему, а он разозлился и ударил. Мама с Лерой испугались, кричали что-то, но папа продолжал меня бить. Потом приехала «скорая». Меня забрали, а мама… Я видел, с каким трудом она это говорит, но не мог понять: дело в том, что она мне не доверяет или в том, что ей страшно?  — Тебе надо спать, — мягко сообщил я, понимая, что Иван разозлиться, если узнает, о чем мы говорили.  — Я не хочу, — запротестовала Рената.  — Пошли, а то брат будет ругаться, — попытался вразумить ребенка я. Она театрально вздохнула и, опираясь на стол, поднялась. Я уже укладывал ее в постель, когда за моей спиной послышался хриплый шепот. Тихо пожелав Ренате спокойной ночи, жестом махнул на дверь, намекая Ивану, что нужно поговорить вне комнаты. В свете кухонной лампы Ваня выглядел, откровенно говоря ужасно. Кровавые подтеки оставили под носом и на висках следы темно-алого цвета, которые переливались в свете луны за окном, отдавая даже какой-то белизной.  — Рассказывай. Ваня невидящим взглядом прошелся по комнате, а затем обратил свое отнюдь не трезвое внимание на источник звука — меня.  — Нет, так не пойдет, — сказал я, чувствуя себя психом-одиночкой, ибо Иван предпочитал молчать в тряпочку. — Встань и подойди к раковине. Подчиняться Ермолаев не спешил, однако и на пререкания сил не было. Он, едва не упав, поднялся со стула и встал у указанного места. Не давая ему сообразить, что вообще происходит, я пустил струю ледяной воды и, схватив шиворот парня, обдал его лицо, представляя себя каким-нибудь мафиози а-ля «где деньги, Лебовски?». Ваня издал какой-то нечленораздельный звук, напоминающий больше стон. Он выпрямился и болезненно скривил лицо.  — Спина…  — Зато хоть на трезвого смахиваешь. А теперь говори.  — Да нечего там рассказывать, — отмахнулся он, но от этого движения вновь скорчился. Я без лишних комментариев отправился на поиски какой-нибудь мази в недрах маминой аптечки. После недолгого молчания, видимо, в надежде на то, что я об этом забуду, Иван продолжил: — Я ходил к отчиму разбираться насчет Ренаты.  — И как? Разобрался? — злобно скалясь, прорычал я.  — Воу, успокойся. Ты че нервничаешь, как моя мамочка?  — Да потому что я люблю тебя! — крикнул я, с силой хлопнув дверцей шкафчика. — Ты просил сказать — пожалуйста. Ты этого хотел?  — Камиль…  — Цыц. Просто заткнись и разденься.  — Давай поговорим, — настаивал Ваня, стягивая куртку.  — Честно, меня уже заебало все это. Какие разговоры, если все они заканчиваются одинаково: ссора, крики, злость и страдания. Ты вообще ведешь себя, как баба ПМС-ная. Я понятия не имею, что между нами. То мы целуемся, то ненавидим друг друга, а потом ты снова вешаешься мне на шею. Я устал, Вань, правда.  — Так это значит, что… Мы не вместе? Я не мог понять, издал ли Иван вздох облегчения или печали, но на всякий случай осторожно кивнул, наблюдая за его реакцией. Он лишь потупил взгляд, изводя меня своим молчанием. Наконец, он стянул с себя рубашку, выходя из транса, расправил плечи и взглянул на меня уничижительным взглядом прожигающе-ледяных глаз. Он запустил пятерню в смольные волосы и сделал шаг вперед. Моему взору представилось израненное тело с разрастающимися гематомами в области живота и ребер. Я пытался не обращать внимание на выпуклость в области паха, объясняя это явление действием алкоголя, но Иван так горделиво подставлял свое лицо моему, что я невольно опускал взгляд, пока он все-таки не решился сказать хоть слово.  — Я знал, что так будет. Поэтому мы и не могли быть вместе. Никогда. Тон, которым было сказано это «никогда», веял холодом и колкостью. Ваня всегда знал, как доставить мне боль, просто нечасто этим пользовался. Конечно, ему просто жизненно необходимо было подчеркнуть, что эти отношения неправильные. Что я неправильный. Стараясь не обращать внимание на замечание, разрезавшее мое сердце в очередной из тысячи раз, я наклонился, пряча влагу, образовавшуюся на ресницах, и выдавил на ладонь немного мази. Когда холодное лекарство коснулось кожи Ермолаева, тот напряг пресс, тут же шипя от боли, и стушевался. Я находил такую позу не совсем удобной, но какая к черту разница? Сейчас главное было поумерить страдание этого дрянного, но такого дьявольски очаровательного котенка.  — Стой, — выкрикнул он, не давая мне обработать рану. — Это не нужно.  — Ермолаев, ты издеваешься?  — Нет, просто… — он опустил взгляд в пол, — Это будет больно.  — Котенок, — смягчился я, выгибая внутренние уголки бровей кверху, — я обещаю, что никогда не сделаю тебе больно. Он стыдливо покраснел, но все же предоставил мне доступ. Кислород стеснил легкие, но я не дал этому чертовому провокатору меня вывести на излишние любезности. Ваня стискивал зубы, но позволял провести мне все необходимые манипуляции. Я гнал все непристойные, совершенно неуместные в данной ситуации мысли, пока проводил рукой по его нежной коже, исполосованной решеткой царапин и синяков. Пальцы сами тянулись к его спине — такой же ледяной, как и он сам-, и я пытался подарить ему то немного тепло, которое только мог дать. Когда с процедурой было закончено, я поднял его увядшую кисть, которая так идеально лежала в моей ладони, и приложил к своим губам. Улыбка легонько коснулась его губ, но он тут же подавил ее, пряча за кашлем, однако я заметил, как на голубой радужке сверкнула искорка.  — Я люблю тебя отсюда, — сказал я, но, судя по выражению тотальной акатаматезии, Иван ничего не понял. Может, оно и к лучшему. На том свете догадается, идиот. На запястье и кончиках пальцев Вани еще осталось кровь, так что я решил, что можно заняться и ею. Намочив какую-то тряпочку, добытую сам-не-знаю-где, я усадил Ивана на стул и принялся старательно, не задевая поврежденные участки, стирать кровь с ямочки под носом, с чуть подрагивающих губ и рук. Наконец, я соизволил отпустить бедного парня, стойко вытерпевшего все пытки обрабатывающими средствами, напоследок чмокнув его разгоряченный висок.  — Прости, само как-то, — зачем-то извинился я, убирая последствия моего медицинского вмешательства: пустую баночку перекиси (я отнюдь не пожалел ее для Ивана), нитки, опавшие от бинтов и, главное, куртку Вани. Вероятно, я мысленно решил, что не позволю ему уйти просто так, так что убрал одежду куда подальше, и даже позаботился о том, чтобы замочить его брюки. «Блять, реально как его мамочка!» Конечно, не мог же я оставить Ермолаева совсем голым, как бы мне этого ни хотелось, а потому отправил юношу в спальню родителей, чтобы он сам взял нужную вещь оттуда. Он кивнул и отправился туда, но через некоторое время, не дав ни минуты собраться с мыслями, подозвал к себе. Недовольно бурча себе что-то под нос, я вошел в слабоосвещенную комнатку, где за ненадобностью бывал нечасто. Ваня задумчиво выбирал между красной и черной кофтами. Я подошел сзади и окольцевал его талию, на что он фыркнул, отстраняясь. Мне казалось, на губах его вновь заиграла загадочная, как у ебучей Мона Лизы, улыбка. Он сел на кровать раскинув руки в стороны от себя, и посмотрел на меня так заискивающе, что я не смог сдержаться. Я присел рядом с ним только для того, чтобы заглянуть в голубые маячки, но против (или нет) воли своего разума, кричащего «ОСТАНОВИСЬ!» во все горло, подался вперед, увлекая Ивана в поцелуй. Он получился мягким и чувственным, но я не мог найти в этом утешения, углубляя поцелуй и напирая на сжавшегося парня еще сильней, отчетливо ощущая металлический привкус во рту. Ваня откинул голову в экстазе, а я спустился языком по кадыку, поцеловал ключицы, прикусывая молочную кожу, но стараясь не доставлять ему боли. Со временем как бы я не твердил самому себе, что следует остановиться, самообладание покидало мое тело с двойной скоростью.  — Подожди, Камиль… — хрипло остановил меня Ваня, и, клянусь, я был готов разорвать его дрянной ротик в клочья, если он вдруг откажет мне. — Сюда же нельзя заходить.  — Забудь, — прорычал я, зарываясь носом в его макушку и целуя каждый дюйм, словно Ваня мог испариться в любой момент.  — Что забыть? Ты мне солгал? Мои попытки подступить к нему мгновенно были остановлены недовольным рычанием.  — Блять, Ваня, это же так неважно сейчас!  — Ошибаешься, это пиздецки важно! — тоже повысил голос он, но вовремя вспомнил о Ренате, мирно спящей в соседней комнате. Мне осточертели все его попытки отвадить меня от себя. Я хотел большего, чем просто кусать локти, смотря на сетку, обрисовывающую пресс Вани, мышцы, играющие под кожей, усыпанной родинками и очаровательные ямочки на пояснице и лопатках. И я сделал то, что сделал… Я толкнул его в грудь, и Ваня тут же свалился на кровать. Резинка боксеров стянулась вниз, оставляя бедного парня совсем без одежды. Он поднялся на локтях, испуганно наблюдая за происходящим, но не в силах что-либо предпринять.  — Что ты, блять, делаешь? — вскрикнул он, пытаясь встать с кровати, но тут же был вновь опущен на кровать. Я без лишних слов склонился к его груди, оставляя на ней мокрую дорожку от влажного языка. Трудно было не заметить, как член подрагивает от каждого моего движения, реагируя на приближающуюся эйфорию. Ваня уже всхлипывал, моля меня остановиться, но не вставал, не материл и не сбегал. Просто лежал. И даже тело его, казалось, двигалось лишь мне навстречу.  — Раздвинь ноги, — приказал я, вжимая горячие ладони в его бедра.  — Еще чего? Может, тебе инструкцию по применению накатать? — съязвил он, но замолчал, когда мои руки ловко скользнули в щель между бедер, расширяя пространство. Ваня закусил край подушки, удивляясь неожиданно приятным ощущениям. Его член уже плотно прилегал к низу живота, и в моих боксерах становилось невероятно жарко и тесно. Я кончиками пальцев провел по внешней, а затем и по внутренней части бедер, садясь на колени и сцеловывая слезинку, скатившуюся по щеке и шее. Ваня дрожал, сжимал простыни, сминая их в своем кулаке. Боялся.  — Мне остановиться? — спросил я, напоследок лизнув участок кожи прямо возле полового органа, на что пенис тут же среагировал.  — Н-нет! — громче, чем следовало бы, залепетал он, быстро трезвея от этого действа.  — Тогда тебе нужно быть очень тихим, котенок. Я дождался, пока он кивнет и снова откинется на одеяло, а затем, обводя руками грудь и талию, спустился к бедренным косточкам. Аккуратно взял член одной рукой, второй продолжал массировать набухшие соски и ягодицы, чтобы хоть немного отвлекать Ваню от непривычных и в каком-то месте даже неприятных ощущений. От головки до низа живота потянулась тонкая прозрачная ниточка от образовавшегося предсемени. Капелька естественной смазки осталась на уретре, а потому я слизал ее без лишних промедлений, тотчас чувствуя приятный мускусно-ореховый вкус. Ваня вздрогнул и зашипел, но продолжал держать себя в руках. Играя языком с дырочкой в головке члена, освободившейся рукой я принялся массировать мошонку. Наконец, я перестал сдерживаться, вобрав в себя половину длины. Иван затих, верно, утыкаясь пунцовым лицом в подушку. Я облизал член от основания и до головки, не забывая про яйца. Когда Ваня, казалось, был готов стонать в голос, я вобрал в рот весь член так, что он утыкался в горло, лобковый волосы защекотали губы, а слюни текли по члену вниз. Появился рвотный рефлекс, который я активно подавлял, дыша при этом чрез нос, и не стоит говорить, откуда я это знал. Ваня выгнулся в спине, затыкая рот сам себе, рвано выдохнул и тыльной стороной ладони вытер слезу. Простыня уже вся была влажной от пота и смазки, но это, если честно, меньшая из бед. Я двигал ртом вверх-вниз, то утыкая член во внутреннюю сторону щеки, то продвигая головку до упора. Пришлось ненадолго прекратить, так как я уже чувствовал, как Ваня был готов к разрядке.  — Когда будешь кончать — предупреди. Я вытащил член изо рта, чтобы произнести столь короткую фразу-приказ, но тут же получил неудовлетворенное и как бы намекающее мычание в ответ.  — Ты понял, котенок? — чуть громче осведомился я.  — Хуенок! Продолжай, пожалуйста… Не смея перечить такому злобному оскалу, я вновь старательно облизал каждый уголок пениса. Всосал в рот поочередно каждое яичко, тоже покрытое черными волосками, лаская их языком. Когда я вернулся к члену, тот был разбухшим и налитым кровью. Головка уже коснулась щеки, когда яички сжались, и Ваню всего затрясло. В потоке возбуждения он излился мне в рот. Горячая белесая жидкость растекалась по моему языку, оставляя после себя неприятное жжение. Я вскочил с колен, пытаясь не расплевать сперму по всей комнате. Во рту начала обильно набираться слюна, когда я, наконец, нашел салфетку и выплюнул содержимое в нее.  — Блять, Ваня! Я же сказал предупредить! — напомнил я, вытирая все той же салфеткой остатки с губ.  — Прости-прости! Я вроде все контролировал, а потом… Потом…  — Заткнись, Ермолаев, — засмеялся я от его испуганного вида. Он все еще не мог прийти в себя после такой неожиданной кульминации и лежал, все также кусая угол подушки. Лицо его было красным — не то от смущения, не то от напряжения. Ваня просиял, когда я помогал ему найти одежду, отброшенную в порыве страсти неведанно куда. Когда я принес из другой спальни свою домашнюю футболку, он вцепился в нее, как маленький ребенок в подол платья матери, и никак не хотел отдавать.  — Эту хочу, — заявил он, натягивая предмет одежды. — И спать здесь будем. Ты же не уйдешь?  — Ну, это моя квартира, так что… — я улыбнулся, когда Ваня в шутку ударил меня в плечо. — Ладно-ладно, куда я от тебя уйду, котенок? Ласковое прозвище коснулось самого края уха Ивана, обдавая жаром, когда я лег прямо рядом с ним, накрывая нас одеялом и прижимая к себе парня. Комната погрузилась в сумерки, и я уже было почти засыпал, слушая равномерное сопение Вани, как тот тихо-тихо, в страхе напугать тишину, произнес:  — Ты будешь моим парнем? Я хотел притвориться спящим, но такие искренне-теплые слова не позволяли ему врать.  — Давай потом поговорим, — решительно отсек я, поцеловав макушку Ивана. Ваня повернулся на другой бок, буркнув что-то, отдаленно напоминающее «спокойной ночи», и свернулся в клубок.  — Только больше никогда не ври мне.  — Никогда.